Лев Толстой
Биография Толстого

Романы Толстого
- Анна Каренина
- Война и мир
» Все романы

Повести Толстого
- Детство
- Отрочество
- Юность
» Все повести

Рассказы Толстого
- Записки маркёра
- Корней Васильев
- Метель
» Все рассказы

Портреты


Записки маркера


        Рассказ. (1853-1855)

     Так часу в третьем было дело. Играли господа: гость  большой  (так  его
наши прозвали), князь был (что с ним все  ездит),  усатый  барин  тоже  был,
гусар маленький, Оливер, что в актерах был, Пан были. Народу было порядочно.
     Гость большой с князем играли.  Только  вот  я  себе  с  машинкой  круг
бильярда похаживаю, считаю:  девять  и  сорок  восемь,  двенадцать  и  сорок
восемь. Известно, наше дело маркерское: у тебя еще во рту куска не  было,  и
не спал-то ты две ночи, а все знай покрикивай да шары вынимай. Считаю  себе,
смотрю: новый барин какой-то в дверь вошел, посмотрел, посмотрел да и сел на
диванчик. Хорошо.
     "Кто, мол, это такой будет? из каких, то есть", думаю про себя.
     Одет чисто, уж так чисто, что как с иголочки все платье на  нем:  брюки
триковые клетчатые, сюртучок модный,  коротенький,  жилет  плюшевый  и  цепь
золотая, а на ней всякие штучки висят.
     Одет чисто, а уж из себя еще того чище: тонкий, высокий, волоса  завиты
наперед, по-модному, и с лица белый, румяный, - ну, сказать, молодец.
     Оно известно, наше дело такое, что народу всякого видим; и  самого  что
ни есть важного, и дряни-то много бывает, так все хотя и маркел, а  к  людям
приноровишься, то есть, в том разе, что в политике-то кое-что смыслишь.
     Посмотрел я на барина, - вижу, сидит  тихо,  ни  с  кем  не  знаком,  и
платье-то на нем новехонько; думаю себе: али из иностранцев, англичан будет,
али ив графов каких приезжих. И даром что молодой, вид имеет в  себе.  Подле
него Оливер сидел, так посторонился даже.
     Кончили партию. Большой проиграл, кричит на меня:
     - Ты, - говорит, - все врешь: не так считаешь, по сторонам смотришь.
     Бранится, кий шваркнул и ушел. Вот поди ты!  По  вечерам  с  князем  по
пятидесяти целковых партию играют, а тут бутылку макону проиграл и сам не  в
себе. Уж такой характер! Другой раз до двух часов играют с князем,  денег  в
лузу не кладут, и уж знаю, денег нет ни у того, ни у другого, а все форсят:
     - Идет, - говорит, - от двадцати пяти угол?
     - Идет!
     Зевни только али шара не так поставь - ведь не каменный человек! -  так
еще норовит в морду заехать.
     - Не на щепки, - говорит, - играют, а на деньги.
     Уж этот пуще всех меня донимает.
     Ну, хорошо. Только князь и говорит новому барину-то, как большой ушел:
     - Не угодно ли, - говорит, - со мной сыграть?
     - С удовольствием, говорит.
     Сидел он, так таким фофаном смотрит, что ну! Куражный то есть из  себя;
ну, а как встал, подошел к бильярду, и не то: заробел. Заробел, не  заробел,
а видно, что уж не в своем духе. В платье, что  ли,  в  новом  неловко,  али
боится, что смотрят все на него, только  уж  форцу  того  нет.  Ходит  боком
как-то, карманом за лузы цепляет, станет кий мелить - мел уронит. Где  бы  и
сделал шара, так все оглядывается да краснеет. Не  то,  что  князь:  тот  уж
привык - намелит, намелит себе руку, рукава засучит, да как  пойдет  садить,
так лузы трещат, даром что маленький.
     Сыграли две ли три партии, уж не помню, князь кий положил, говорит:
     - Позвольте узнать, как ваша фамилия?
     - Нехлюдов, - говорит.
     - Ваш, - говорит, - батюшка корпусом командовал?
     - Да, - говорит.
     Тут по-французски что-то часто заговорили; уж я не понял.  Должно,  все
родство вспоминали.
     - А ревуар, - говорит князь: - очень рад с вами познакомиться.
     Вымыл руки и ушел кушать;  а  тот  стоит  с  кием  у  бильярда,  шарики
поталкивает.
     Наше дело, известно, с новым человеком что грубей  быть,  то  лучше:  я
взял шары да и собираю. Он покраснел, говорит:
     - Можно еще сыграть?
     - Известно, - говорю, - на то бильярд стоит, чтоб играть. А сам на него
не смотрю, кии уставляю.
     - Хочешь со мной играть?
     - Извольте, - говорю, - сударь!
     Шары поставил.
     - На пролаз угодно?
     - Что такое значит, - говорит, - на пролаз?
     - Да так, - я говорю, - вы мне полтинничек, а я под бильярд пролезу.
     Известно, ничего не видамши, чудно ему показалось, смеется.
     - Давай, - говорит.
     Хорошо. Я говорю: - Мне вперед сколько пожалуете?
     - Разве, - говорит, - ты хуже меня играешь?
     - Как можно, - я говорю, - у нас против вас игроков мало.
     Стали играть. Уж он и точно думает, что мастер: стучит так, что беда; а
Пан сидит да все приговаривает:
     - Вот так шар! Вот так удар!
     А какой!.. ударишка точно был, да расчету  ничего  не  знает.  Ну,  как
водится, проиграл я первую партию: полез, кряхчу. Тут Оливер, Пан  с  местов
пососкочили, киями стучат.
     - Славно ! Еще, - говорят, - еще !
     А уж чего "еще" ! Особенно  Пан-то  за  полтинник  рад  бы  не  то  под
бильярд, под Синий мост пролезть. А то туда же кричит:
     - Славно, - говорит, - пыль не всю еще вытер.
     Петрушка маркел, я чай, всем известен. Тюрин был да Петрушка маркел.
     Только игры, известно, не открыл: проиграл другую.
     - Мне, - говорю, - с вами, сударь, так и так не сыграть.
     Смеется. Потом как выиграл я три партии - у них сорок  девять  было,  у
меня никого
     - я положил кий на бильярд, говорю:
     - Угодно, барин, на всю?
     - Как на всю? - говорит.
     - Либо три рубля за вами, либо ничего, - говорю.
     - Как, - говорит, - разве я с тобой на деньги играю? Дурак!
     Покраснел даже.
     Хорошо. Проиграл он партию.
     - Довольно, - говорит.
     Достал бумажник, новенький такой, в аглицком магазине  куплен,  открыл,
уж я вижу, пофорсить хотел. Полнехонек денег, да все сторублевые.
     - Нет, - говорит, - тут мелочи нет.
     Достал из кошелька три рубля.
     - Тебе, - говорит, - два, да за партии, а остальное возьми на водку.
     Благодарю,  мол,  покорно.  Вижу,  барин  славный!  Для  такого   можно
полазить. Одно жаль: на деньги не  хочет  играть;  а  то,  думаю,  уж  я  бы
изловчился: глядишь, рублей двадцать, а то и сорок потянул бы.
     Как Пан увидел деньги у молодого барина-то: - Не угодно ли, говорит, со
мной партийку? Вы так отлично играете. - Такой лисой подъехал.
     - Нет, - говорит, - извините: мне некогда. - И ушел.
     И чорт его знает, кто он такой был, Пан этот. Прозвал его кто-то паном,
так и пошло. День деньской, бывало, сидит в бильярдной, все смотрит. Уж  его
и били-то, и ругали, и в игру ни в  какую  не  принимали,  все  сидит  себе,
принесет трубку и курит. Да уж и играл чисто... бестия!
     Хорошо. Пришел Нехлюдов в другой раз, в третий, стал  часто  ходить.  И
утром, и вечером, бывало, ходит. В три шара, алагер, пирамидку - все  узнал.
Смелей стал, познакомился  со  всеми  и  играть  стал  порядочно.  Известно,
человек молодой, большой фамилии, с деньгами, так уважал  каждый.  Только  с
одним с гостем с большим раз как-то повздорил.
     И из-за пустяков дело вышло.
     Играли алагер князь, гость большой,  Нехлюдов,  Оливер  и  еще  кто-то.
Нехлюдов стоит около печки, говорит с кем-то, а большому  играть,  -  он  же
крепко выпимши был в тот раз. Только шар его и придись как раз против  самой
печки: тесненько там, да и любит он размахнуться.
     Вот он, не видал, что ли, Нехлюдова, али нарочито,  как  размахнется  в
шара, да Нехлюдова в грудь турником ка-ак стукнет! Охнул даже сердечный. Так
что ж? Нет того, чтоб извиниться - грубый такой! Пошел себе дальше, на  него
и не посмотрел; да еще бормочет:
     - Чего, - говорит, - тут суются? От этого шара  не  сделал.  Разве  нет
места?
     Тот подошел к нему, побледнел весь, а говорит, как ни  в  чем  не  был,
учтиво так:
     - Вы бы прежде, сударь, должны извиниться: вы меня толкнули, - говорит.
     - Не до извинений мне теперь: я бы, - говорит,  -  должен  выиграть,  а
теперь, - говорит, - вот моего шара сделают.
     Тот ему опять говорит:
     - Вы должны, - говорит, - извиниться.
     - Убирайтесь вы, - говорит. - Вот пристал!
     А сам все на своего шара смотрит.
     Нехлюдов подошел к нему еще ближе да за руку его.
     - Вы невежа, - говорит, - милостивый государь!
     Даром  что  тоненький,  молоденький,  как  девушка  красная,  а   какой
задорный:
     глазенки горят, вот так съесть  его  хочет.  Большой-то  гость  мужчина
здоровый, высокий, куда Нехлюдову!
     - Что-о? - говорит, - я невежа!
     Да как закричит, да как замахнется на него. Тут подскочили, кто был, за
руки их поймали обоих, растащили.
     Тары да бары, Нехлюдов говорит:
     - Пусть он мне удовлетворенье даст, он меня оскорбил, дескать, - т.  е.
дуэль хотел с ним иметь. Известно, господа:  уж  у  них  такое  заведение...
нельзя!.. Ну, одно слово, господа!
     - Никакого, - говорит, - удовлетворенья знать не  хочу!  Он  мальчишка,
больше ничего. Я его за уши выдеру.
     - Ежели вы, - говорит, - не  хотите  драться,  так  вы  не  благородный
человек. А сам чуть не плачет.
     - А ты, - говорит, - мальчишка: я от тебя ничем не обижусь.
     Ну, развели их, как водится, по  разным  комнатам.  Нехлюдов  с  князем
дружны были.
     - Поди, - говорит, - ради Бога, уговори его,  чтобы  он,  то  есть,  на
дуэль согласие сделал. Он, - говорит,  -  пьян  был;  может,  он  опомнится.
Нельзя, - говорит, - этому так кончиться.
     Пошел князь. Большой говорит:
     - Я, - говорит, - и на дуэли, и на войне дрался. Не стану, - говорит, -
с мальчишкой драться. Не хочу, да и шабаш.
     Что ж, поговорили, поговорили, да и  замолчали;  только  гость  большой
перестал к нам ездить.
     Насчет этого, то есть канфузу, какой петушок был, амбиционный был... то
есть, Нехлюдов-то... а уж что касается чего другого прочего,  так  вовсе  не
смыслил.
     Помню раз:
     - Кто у тебя здесь есть? - говорит князь Нехлюдову-то.
     - Никого, - говорит.
     - Как же, - говорит, - никого?
     - Зачем? - говорит.
     - Как зачем?
     - Я, - говорит, - до сих пор так жил, так отчего же нельзя?
     - Как: так жил? Не может быть!
     И заливается-хохочет, и усатый  барин  тоже  хохочет.  Совсем  на  смех
подняли.
     - Так никогда? - говорят.
     - Никогда.
     Помирают со смеху. Я, известно, сейчас  понял,  что  они  так  над  ним
смеются.
     Смотрю: что, мол, будет из него?
     - Поедем, - говорит князь, - сейчас.
     - Нет, ни за что! - говорит.
     - Ну, полно! это смешно, - говорит. - Выпей для куражу, да и поедем.
     Принес я им бутылку шампанского. Выпили, повезли молодчика.
     Приехали часу в первом. Сели ужинать, и собралось их много, что ни есть
самые лучшие господа: Атанов,  князь  Разин,  граф  Шустах,  Мирцов.  И  все
Нехлюдова поздравляют, смеются. Меня позвали. Вижу - веселы порядочно.
     - Поздравляй, - говорят, - барина.
     - С чем? - говорю. Как бишь он сказал? с посвещением ли, с просвящением
ли, не помню уж хорошенько.
     - Честь имею, - говорю, поздравить.
     А он красный сидит; улыбается только. То-то смеху-то было!
     Хорошо. Приходят потом в бильярдную, веселы все, а Нехлюдов на себя  не
похож:
     глаза посоловели, губами водит, икает все и уж слова не  может  сказать
хорошенько. Известно,  ничего  не  видамши,  его  и  сшибло.  Подошел  он  к
бильярду, облокотился, да и говорит:
     - Вам, - говорит, - смешно, а мне грустно. Зачем, - говорит,  -  я  это
сделал; и тебе, - говорит, - князь, и себе в жизнь свою этого не прощу.
     Да как зальется, заплачет. Известно, выпил, сам не знает, что  говорит.
Подошел к нему князь, улыбается сам.
     - Полно, - говорит, - пустяки!.. Поедем домой, Анатолий.
     - Никуда, - говорит, - не поеду. Зачем я это сделал?
     А сам-то заливается. Нейдет от бильярда, да и шабаш. Что значит человек
молодой, непривычный.
     Таким-то родом езжал он к нам часто. Приезжают раз с князем и с  усатым
господином, который все с князем ходил. Из чиновников или из отставных каких
он был, Бог его знает, только Федоткой его  все  господа  звали.  Скуластый,
дурной такой, а ходил чисто и в карете езжал. За что его господа так любили,
Бог их ведает. Федотка, Федотка, а глядишь - его и кормят, и поят, и  деньги
за него платят. Да уж и шельма же был! проиграет - не  платит;  а  выиграет,
так не бось!
     Уж его и ругали-то, и бил в глазах  моих  гость  большой,  и  на  дуэль
вызывал... все с князем под ручку ходит.
     - Ты, - говорит, - пропадешь без меня. Я Федот, - говорит, - да не тот.
     Шутник такой! Ну, ладно. Приехали, говорят;
     - Давай алагер втроем составим.
     - Давай, - говорит.
     Стали играть по три рубля ставку. Нехлюдов с князем тары да бары.
     - Ты, - говорит, - посмотри, какая у нее ножка. Нет, - говорит,  -  что
ножка! у нее коса, - говорит, - хороша.
     Известно, на игру не смотрят; только все промеж себя  разговаривают.  А
Федотка свое дело помнит: знай с накатцем сыграет, а те промах али вовсе  на
себя. И зашиб по шести рублей с брата. С князем-то у  них  Бог  знает  какие
счеты были, никогда друг другу денег  не  платили,  а  Нехлюдов  достал  две
зелененьких, подает ему.
     - Нет, - говорит, - я  не  хочу  с  тебя  денег  брать.  Давай  простую
сыграем:
     китудубль, то есть: либо вдвое, либо ничья.
     Поставил я шаров. Федотка вперед  взял,  и  стали  играть.  Нехлюдов-то
бьет, чтоб пофорсить; другой раз на партии стоит: нет, - говорит, - не хочу,
легко, мол, слишком; а Федотка свое дело не забывает, знай  себе  подбирает.
Известно, игру скрыл, да как будто невзначай и выиграй партию.
     - Давай, - говорит, - еще на все.
     - Давай.
     Опять выиграл.
     - С пустяков, - говорит, - началось. Я не хочу у тебя много выигрывать.
Идет на все?
     - Идет.
     Оно как бы ни было, пятидесяти-то рублей  жалко.  Уж  Нехлюдов  просит:
"давай на всю". Пошла да пошла, дальше да больше, двести восемьдесят  рублей
на него и набил. Федотка сноровку знает: простую проиграет, а угол выиграет.
А князь сидит, видит, что дело в серьез пошло.
     - Асе,<<1>> - говорит, - асе.
     Какой! все куш прибавляют.
     Наконец тому дело вышло, за Нехлюдовым пятьсот с чем-то рублей. Федотка
кий положил, говорит:
     - Не довольно ли? я устал, - говорит.
     А сам  до  зари  готов  играть,  только  б  денежки  были...  политика,
известно. Тому еще пуще хочется: давай да давай.
     - Нет, - говорит, - ей Богу, устал. Пойдем, - говорит,  -  наверх;  там
реванш возьмешь.
     А наверху у нас в карты играли  господа.  Сначала  преферансик,  а  там
глядишь - любишь не любишь пойдет.
     Вот с того самого числа так его Федотка окрутил, что  начал  он  к  нам
каждый день ездить. Сыграет партию-другую, да и наверх, да и наверх.
     Уж что там у них бывало, Бог их знает; только что совсем другой человек
стал, и с Федоткой все пошло заодно.  Прежде,  бывало,  модный,  чистенький,
завитой, а нынче только с утра еще в настоящем виде; а как наверху  побывал,
придет взъерошенный, сюртук в пуху, в мелу, руки грязные.
     Раз этаким манером приходит оттуда с князем, бледный, губы трясутся,  и
спорит что-то.
     - Я, мол, не позволю ему говорить мне (как бишь он сказал?)... что я не
великатен, что ли, и что он моих карт не будет бить. Я,  -  говорит,  -  ему
десять тысяч заплатил, так он мог бы при других-то быть осторожнее.
     - Ну, полно, - говорит князь: - стоит ли на Федотку сердиться?
     - Нет, - говорит, - я этого так не оставлю.
     - Перестань, - говорит, - как можно до того унижаться, что  с  Федоткой
иметь историю!
     - Да ведь тут были посторонние.
     - Что ж, - говорит, - посторонние? Ну, хочешь, я его сейчас заставлю  у
тебя прощенья просить?
     - Нет, - говорит.
     И забормотали что-то по-французски, уж я не понял. Что ж? тот же  вечер
с Федоткой вместе ужинали, и опять дружба пошла.
     Хорошо. Придет другой раз один.
     - Что, - говорит, - хорошо я играю?
     Наше дело, известно: потрафлять каждому  надо;  скажешь:  хорошо,  -  а
какой хорошо, стучит дуром, а расчету ничего нет. И с того самого время, как
о Федоткой связался, все на деньги играть стал. Прежде не любил ни на что, -
ни на кушанье, ни на шампанское. Бывало, князь скажет:
     - Давай на бутылку шампанского.
     - Нет, - говорить - я лучше так велю принести... Гей! дай бутылку.
     А нынче все на интерес стал играть. Ходит, бывало, день деньской у нас,
или с кем в бильярд играет, или наверх  пойдет.  Я  себе  и  думаю:  что  же
другим, а не мне все будет доставаться?
     - Что, - говорю, - сударь, со мной давно не играли?
     Вот и стали играть.
     Как набил я на него полтинников десять, - на квит, - говорю, -  хотите,
сударь?
     Молчит. Не то что прежде дурака сказал. Вот и стали играть на  квит  да
на квит. Я на него рублей восемьдесят и набил. Так что  ж?  Каждый  день  со
мной играть стал.
     Того и ждет, бывало, чтобы не было никого, а то, известно,  при  других
стыдно ему с маркелом играть. Раз как-то погорячился он, а рублей уж за  ним
с шестьдесят было.
     - Хочешь, - говорит, - на все?
     - Идет, говорю.
     Выиграл я.
     - Сто двадцать на сто на двадцать?
     - Идет, - говорю.
     Опять выиграл.
     - Двести сорок на двести на сорок? - Не много ли будет? - говорю.
     Молчит. Стали играть: опять моя партия.
     - Четыреста восемьдесят на четыреста на восемьдесят?
     Я говорю:
     - Что ж, сударь, мне вас обижать. Сто-то рубликов пожалуйте; а то пусть
так будут.
     Так он как крикнет! А ведь какой тихий был.
     - Я, - говорит, - тебя исколочу. Играй или не играй.
     Ну, вижу, делать нечего.
     - Триста восемьдесят, - говорю, - извольте.
     Известно, хотел проиграть.
     Дал я сорок вперед. У него пятьдесят два было, у меня  тридцать  шесть.
Стал он желтого резать, да и положи на себя восемнадцать очков, а мой  -  на
перекате стоял.
     Ударил я так, чтоб выскочил шар. Не тут-то было, он дуплетом  и  упади.
Опять моя партия.
     - Послушай, - говорит, - Петр (Петрушкой не назвал), я тебе  сейчас  не
могу отдать всех, а через два месяца хоть три тысячи могу заплатить.
     А сам весь кра-асный стал, дрожит ажно голос у него.
     - Хорошо, - говорю, - сударь.
     Да и поставил кий. Он походил, походил, пот так с него и льет.
     - Петр, - говорит, - давай на все.
     А сам чуть не плачет.
     Я говорю:
     - Что, сударь, играть!
     - Ну, давай, пожалуйста.
     И сам кий мне подает. Я взял кий да шары на бильярд так  шваркнул,  что
на пол полетели: известно, нельзя не пофорсить; говорю:
     - Давай, сударь.
     А уж он так заторопил, что сам шар поднял. Думаю себе: "Не получить мне
семисот рублей; все равно проиграю". Стал нарочно играть. Так что же?
     - Зачем, - говорит, - нарочно дурно играешь?
     А у самого руки дрожат; а как шар к лузе бежит, так пальцы  растаращит,
рот скривит да все к лузе и головой-то и руками тянет. Уж я говорю:
     - Этим не поможешь, сударь.
     Хорошо. Как выиграл он эту партию я говорю:
     - Сто восемьдесят рубликов за вами будет да  полтораста  партий;  а  я,
мол, ужинать пойду.
     Поставил кий и ушел.
     Сел я себе за столик против двери, а  сам  смотрю:  что,  мол  из  него
будет? Так что ж? Походит, походит - чай думает: никто на него не  глядит  -
да за волосы себя как дернет, и опять ходит, бормочет все что-то,  да  опять
как дернет.
     После того дней с восемь не видать его было.  Пришел  в  столовую  раз,
угрюмый такой, и в бильярдную не зашел.
     Увидал его князь:
     - Пойдем, - говорит, - сыграем.
     - Нет, - говорит, - я больше играть не буду.
     - Да полно! пойдем.
     - Нет, - говорит, - не пойду.
     Тебе, - говорит, - добра не сделает, что я пойду, а мне дурно от  этого
будет.
     Так и не ходил дней с десять еще. А потом на праздниках как-то  заехал,
во фраке, видно в гостях был, и целый день пробыл: все играл; на другой день
приехал, на третий... Пошло по-старому. Хотел я было с ним еще поиграть, так
- нет, - говорит, - с тобой играть не стану. А сто восемьдесят рублей, что я
тебе должен, приди ко мне через месяц: получишь.
     Хорошо. Пришел к нему через месяц.
     - Ей-Богу, - говорит, - нет, а в четверг приди.
     Пришел я в четверг. Славную такую квартерку занимал.
     - Что, - говорю, - дома?
     - Почивает, - говорят.
     Хорошо, подожду.
     Камердин у него из своих  был  -  старичок  такой  седенький,  простой,
ничего политики не знал. Вот и поразговорились мы с ним.
     - Что, - говорит, - мы  тут  живем  с  барином!  Совсем  замотались,  и
никакой им ни чести, ни пользы нет от Петербургу от этого. Из деревни ехали,
думали: будем как при покойнике барине, царство  небесное,  по  князьям,  по
графам да по генералам ездить; думали: возьмем себе какую из графинь  кралю,
с приданым, да и заживем по-дворянски; а выходит на поверку, что  мы  только
по трахтирам бегаем -  совсем  плохо!  Княгиня-то  Ртищева  ведь  нам  тетка
родная, а князь Воротынцев тятенька хресный. Что ж? только на Рождество  был
раз, да и носу не кажет. Уж ихние люди и  то  смеются  мне:  что,  мол,  ваш
барин-то, видно, не в папеньку пошел. Я раз и говорю ему:
     - Что, сударь, к тетеньке не изволите  ездить?  Они  скучают,  что  вас
давно не видали.
     - Скучно, - говорит, - там, Демьяныч!
     Поди ты! только и веселья нашел, что в трахтире. Хоть бы служил что ли,
а то нет: занялся картами да прочим, а уж  евти  дела  никогда  к  добру  не
поведут...
     Э-эх!  пропадаем  мы,  так,  ни  за  грош   пропадаем!..   У   нас   от
барыни-покойницы, царство небесное, богатейшее именье осталось:  тысяча  душ
слишком, тысяч на триста лесу было. Все заложил теперь, лес продал, мужичков
разорил, и все нет ничего. Без господина, известно, управляющий  сам  больше
господина... дерет с мужика последнюю шкуру, да и шабаш. Ему что? набить  бы
только карман, а там хоть с голоду все помирай. Намедни пришли два  мужичка,
жалобы принесли от всей вотчины.
     - Разорил, - говорят, - в конец мужиков.
     Что ж? прочитал жалобы, дал по десяти рублей мужичкам. - Я, -  говорит,
- сам скоро буду. Получу деньги, - говорит, - расплачусь, тогда уеду.
     А где расплатиться, когда мы все долги делаем! Ведь много ли, мало  ли,
тут зиму прожили, тысяч восемьдесят спустили; а теперь в доме рубля серебром
нету! А все от добродетели своей. Уж такой  простой  барин,  что  и  сказать
нельзя. От этого самого и пропадает, так вот ни за что пропадает.
     И сам чуть не плачет, старик-то. Такой старик смешной.
     Проснулся часу в одиннадцатом, позвал меня.
     - Не прислали мне, - говорит, - денег, только  я  виноват.  Затвори,  -
говорит, - дверь.
     Я затворил.
     - Вот, - говорит, - возьми часы или булавку брильянтовую и  заложи  их.
Тебе, - говорит, - за них больше ста восьмидесяти рублей дадут,  а  когда  я
получу деньги, то выкуплю, - говорит.
     - Что ж, - я говорю, - сударь, коли денег у  вас  нет,  нечего  делать:
пожалуйте хоть часы. Я для вас могу уважить.
     А сам вижу, что часы рублей триста стоят.
     Хорошо. Заложил я часы за сто рублей, а записку ему принес.
     - Восемьдесят, - говорю, - рублей за вами будут; а часы  сами  извольте
выкупить.
     Так и по сие время восемьдесят рублей моих денег за ним осталось.
     Таким-то родом стал он к нам опять каждый  день  ходить.  Уж  не  знаю,
какие у них промеж себя расчеты были, только все вместе с князем езжали. Или
с Федоткой наверх пойдут играть. И тоже какие-то у них втроем мудреные счеты
были: тот тому дает, тот тому дает; а кто кому должен, не разберешь никак.
     И бывал он таким манером у нас два  года,  почитай,  что  каждый  день,
только вид уж свой потерял: бойкой стал и другой раз до того доходил, что  у
меня по целковому занимал извозчику отдать; а по сту рублей с князем  партию
играли.
     Скучный, худой, желтый стал. Приедет, бывало,  абсинту  сейчас  рюмочку
велит подать, канапе закусит, да портвейном  запьет;  ну,  и  повеселей  как
будто.
     Приезжает раз перед обедом, на маслянице дело было, и стал  с  каким-то
гусаром играть.
     - Хотите, - говорит, - заинтересовать партию?
     - Извольте, - говорит. - На что?
     - Бутылку Клодвужо, хотите?
     - Идет.
     Хорошо. Гусар выиграл, и пошли кушать. Сели за стол; только Нехлюдов  и
говорит:
     - Simon! бутылку Клодвужо; да смотри, согреть хорошенько.
     Simon ушел, приносит кушанье, бутылки нет.
     - Что ж, говорит, вино?
     Simon побежал, приносит жаркое.
     - Подавай же вино, - говорит. Simon молчит. - Что ты с ума сошел! мы уж
кончаем обедать, а вина нет. Кто ж его пьет с десертом?
     Побежал Simon.
     - Хозяин, - говорит, - вас просит.
     Покраснел весь, выскочил из-за стола.
     - Что, - говорит, - ему надо?
     А хозяин стоит у двери.
     - Я, - говорит, - не могу вам больше верить, коли вы мне  по  счету  не
заплатите.
     - Да я, - говорит, - вам сказал, что я в первых числах отдам.
     - Как вам угодно, - говорит, - будет; а я в долг не  могу  беспрестанно
давать и ничего не получать. У меня и так, -  говорит,  -  десятки  тысяч  в
долгах пропадают.

     - Ну, полно, моншер, - говорит, - уж мне-то  можно  поверить.  Пришлите
бутылку, а я постараюсь вам поскорее отдать.
     И убежал сам.
     - Что это, вас зачем вызывали? - гусар говорит.
     - Так, - говорит, - просил меня об одной вещи.
     - А славно бы, - говорит  гусар,  -  теперь  винца  тепленького  стакан
выпить.
     - Simon, что же?!
     Побежал мой Simon. Опять нет ни вина, ничего. Плохо. Вышел из-за стола,
прибежал ко мне.
     - Ради Бога, - говорит, - Петруша, дай мне шесть целковых.
     А на самом лица нет.
     - Нету, - говорю, - сударь, ей-Богу, да ужи так за вами моих много.
     - Я тебе, - говорит, - сорок целковых за шесть через неделю отдам.
     - Коли бы были, - говорю, - я бы несмел отказать, а то, ей-ей, нету.
     Так что же?  выскочил,  зубы  стиснул,  кулаки  сжал,  как  шальной  по
колидору бегает, да по лбу себя как треснет.
     - Ах! - говорит, - Господи! Что это?
     Даже не зашел в столовую, вскочил в карету и ускакал.
     То-то смеху было. Гусар говорит:
     - Где, мол, барин, что со мной обедал?
     - Уехал, - говорят.
     - Как уехал? Что ж он сказать велел?
     - Ничего - говорят, - не велели сказывать: сели, да и уехали.
     - Хорош, - говорит, - гусь!
     Ну, думаю себе, теперь долго ездить  не  будет,  после  то  есть  сраму
такого. Так нет. На другой день в вечеру приезжает. Пришел  в  бильярдную  и
ящик какой-то с собой принес. Снял пальто.
     - Давай играть, - говорит. Глядит исподлобья, сердитый такой.
     Сыграли партийку.
     - Довольно, - говорит, - поди принеси мне перо и бумаги:  письмо  нужно
написать.
     Я, ничего не думамши, не гадамши, принес  бумаги,  положил  на  стол  в
маленькую комнату.
     - Готово, - говорю, - сударь.
     Хорошо. Сел за стол. Уж он писал, писал, бормотал все  что-то,  вскочил
потом нахмуренный такой.
     - Поди, - говорит, - посмотри, приехала ли моя карета?
     Дело в пятницу на Масляной было, так никого из гостей не было:  все  по
балам.
     Я пошел было узнать о карете, только за дверь вышел:
     - Петрушка! Петрушка! - кричит, точно испужался чего.
     Я вернулся. Смотрит, он белый, вот как полотно, стоит, на меня смотрит.
     - Звать, - говорю, - изволили, сударь?
     Молчит.
     - Что, - говорю, - вам угодно?
     Молчит.
     - Ах, да! давай еще играть, - говорит.
     Хорошо. Выиграл он партию.
     - Что, - говорит, - хорошо я научился играть?
     - Да, - я говорю.
     - То-то. Поди, - говорит, - теперь, узнай, что карета?
     А сам по комнате ходит.
     Я себе, ничего не думая, вышел на крыльцо: вижу,  кареты  никакой  нет,
иду назад.
     Только иду назад, слышу, кием ровно стукнул кто-то. Вхожу в бильярдную:
пахнет что-то чудно.
     Глядь: а он на полу лежит, ве-есь в крови, и пистоль подле брошена. Так
я до того испужался, что слова сказать не мог.
     А он дрыгнет, дрыгнет ногой, да  и  потянется.  Захрапел  потом,  да  и
растянулся вот этаким родом.
     И отчего такой грех с ними случился, что душу свою загубил, то есть Бог
его знает; только что бумагу эту оставил, да и то я никак не соображу.
     Уж чего не делают господа!.. Сказано, господа... Одно слово: - господа.
     "Бог дал мне все,  чего  может  желать  человек:  богатство,  имя,  ум,
благородные стремления. Я хотел наслаждаться и затоптал  в  грязь  все,  что
было во мне хорошего.
     "Я не обесчещен, не несчастен, не сделал никакого  преступления;  но  я
сделал хуже: я убил свои чувства, свой ум, свою молодость.
     "Я опутан грязной сетью, из которой не могу выпутаться и к  которой  не
могу привыкнуть. Я беспрестанно падаю, падаю; чувствую  свое  падение  и  не
могу остановиться. Мне легче  бы  было  быть  обесчещенным,  несчастным  или
преступным:
     тогда было бы какое-то утешительное, угрюмое величие в  моем  отчаянии.
Ежели бы я был обесчещен, я бы  мог  подняться  выше  понятий  чести  нашего
общества и презирать его. Ежели бы я был несчастлив, я бы мог роптать. Ежели
бы я сделал преступление, я бы мог раскаянием или наказанием  искупить  его;
но я просто низок, гадок, знаю это - и не могу подняться.
     "И что погубило меня? Была ли  во  мне  какая-нибудь  сильная  страсть,
которая бы извиняла меня? Нет.
     "Семерка, туз, шампанское, желтый в середину, мел, серенькие,  радужные
бумажки, папиросы, продажные женщины - вот мои воспоминания!
     "Одна ужасная минута забвения, низости, которой я  никогда  не  забуду,
заставила меня опомниться. Я  ужаснулся,  когда  увидел,  какая  неизмеримая
пропасть отделяла меня от того, чем я хотел и мог быть. В  моем  воображении
возникли надежды, мечты и думы моей юности. "Где те светлые мысли о жизни, о
вечности, о Боге, которые с такою ясностью и силой наполняли мою  душу?  Где
беспредметная сила любви, отрадной  теплотой  согревавшая  мое  сердце?  Где
надежда на развитие, сочувствие ко всему прекрасному,  любовь  к  родным,  к
ближним, к труду, к славе? Где понятие об обязанности?
     "Меня оскорбили - я вызывал на дуэль и думал, что  вполне  удовлетворил
требованиям благородства. Мне нужны были  деньги  для  удовлетворения  своих
пороков и тщеславия - я разорил тысячи  семейств,  вверенных  мне  Богом,  и
сделал это без  стыда,  -  я,  который  так  хорошо  понимал  эти  священные
обязанности. Бесчестный человек сказал мне, что у меня нет  совести,  что  я
хочу красть, - и я остался его другом, потому что он  бесчестный  человек  и
сказал мне, что он не хотел меня  обидеть.  Мне  сказали,  что  смешно  жить
скромником, - и я отдал  без  сожаления  цвет  своей  души  -  невинность  -
продажной женщине. Да, никакой убитой части моей души мне так не жалко,  как
любви, к которой я так был способен. Боже мой! Любил ли  хоть  один  человек
так, как я любил, когда еще не знал женщин!
     "А как я мог быть хорош  и  счастлив,  ежели  бы  шел  по  той  дороге,
которую, вступая в жизнь, открыли мой свежий ум и детское, истинное чувство!
Не раз пробовал я выйти из грязной колеи, по которой шла моя жизнь,  на  эту
светлую дорогу. Я говорил себе: употреблю все, что есть у меня воли, - и  не
мог. Когда я оставался один, мне  становилось  неловко  и  страшно  с  самим
собой. Когда я был с другими, я забывал невольно свои убеждения,  не  слыхал
более внутреннего голоса и снова падал.
     "Наконец я  дошел  до  страшного  убеждения,  что  не  могу  подняться,
перестал думать об этом и  хотел  забыться;  но  безнадежное  раскаяние  еще
сильнее тревожило меня.
     Тогда мне в первый раз пришла страшная для других и отрадная  для  меня
мысль о самоубийстве.
     "Но и в этом отношении я был низок  и  подл.  Только  вчерашняя  глупая
история  с  гусаром  дала  мне  довольно  решимости,  чтобы  исполнить  свое
намерение. Во мне не осталось ничего благородного -  одно  тщеславие,  и  из
тщеславия я делаю единственный хороший поступок в моей жизни.
     "Я думал прежде, что близость смерти возвысит  мою  душу.  Я  ошибался.
Через четверть часа меня не будет, а взгляд мой нисколько  не  изменился.  Я
так  же   вижу,   так   же   слышу,   так   же   думаю;   та   же   странная
непоследовательность, шаткость и легкость в  мыслях,  столь  противоположная
тому единству и ясности, которые, Бог знает зачем, дано воображать человеку.
Мысли о том, что будет за гробом, и какие толки будут завтра о моей смерти у
тетушки Ртищевой, с одинаковой силой представляются моему уму.
     "Непостижимое создание человек!"


Назад, рассказы Толстого