Лев Толстой
Биография Толстого

Романы Толстого
- Анна Каренина
- Война и мир
» Все романы

Повести Толстого
- Детство
- Отрочество
- Юность
» Все повести

Рассказы Толстого
- Записки маркёра
- Корней Васильев
- Метель
» Все рассказы

Портреты


Анна Каренина

Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6 | Часть 7 | Часть 8


ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

I 

     Дарья Александровна проводила лето с  детьми  в  Покровском,  у  сестры
своей Кити Левиной. В ее именье дом  совсем  развалился,  и  Левин  с  женой
уговорили ее  провести  лето  у  них.  Степан  Аркадьич  очень  одобрил  это
устройство. Он говорил, что очень сожалеет, что служба мешает ему провести с
семейством лето в  деревне,  что  для  него  было  бы  высшим  счастием,  и,
оставаясь в Москве,  приезжал  изредка  в  деревню  на  день  и  два.  Кроме
Облонских со всеми детьми и гувернанткой, в это лето гостила у  Левиных  еще
старая  княгиня,  считавшая  своим  долгом  следить  за  неопытною  дочерью,
находившеюся  в  таком  положении.   Кроме   того,   Варенька,   заграничная
приятельница Кити, исполнила свое обещание приехать к ней, когда Кити  будет
замужем, и гостила у своего друга. Все это были родные и друзья жены Левина.
И хотя он всех их любил, ему немного жалко было  своего  левинского  мира  и
порядка, который был заглушаем этим наплывом "щербацкого элемента",  как  он
говорил себе. Из его родных гостил в это лето у них один Сергей Иванович, но
и тот был не левинского, а кознышевского склада человек, так  что  левинский
дух совершенно уничтожался.
     В левинском давно пустынном доме теперь  было  так  много  народа,  что
почти  все  комнаты  были  заняты,  и  почти  каждый  день  старой   княгине
приходилось, садясь за стол, пересчитывать всех  и  отсаживать  тринадцатого
внука или внучку за особенный столик. И для Кити,  старательно  занимавшейся
хозяйством, было немало хлопот о приобретении кур,  индюшек,  уток,  которых
при летних аппетитах гостей и детей выходило очень много.
     Все семейство сидело за обедом. Дети Долли с гувернанткой  и  Васенькой
делали планы о том, куда идти за грибами.  Сергей  Иванович,  пользовавшийся
между всеми гостями уважением к его уму  и  учености,  доходившим  почти  до
поклонения, удивил всех, вмешавшись в разговор о грибах.
     - И меня возьмите с собой. Я очень люблю ходить за  грибами,  -  сказал
он, глядя на Вареньку, - я нахожу, что это очень хорошее занятие.
     -  Что  ж,  мы  очень  рады,  -  покраснев,  отвечала  Варенька.   Кити
значительно переглянулась с  Долли.  Предложение  ученого  и  умного  Сергея
Ивановича идти за грибами с Васенькой подтверждало  некоторые  предположения
Кити, в последнее время очень ее  занимавшие.  Она  поспешила  заговорить  с
матерью, чтобы взгляд ее не был замечен. После обеда Сергей Иванович сел  со
своею чашкой кофе у окна в гостиной, продолжая начатый разговор с  братом  и
поглядывая на дверь, из которой должны  были  выйти  дети,  собиравшиеся  за
грибами. Левин присел на окне возле брата.
     Кити стояла возле  мужа,  очевидно  дожидаясь  конца  неинтересовавшего
разговора, чтобы сказать ему что-то.
     - Ты во многом переменился с тех пор,  как  женился,  и  к  лучшему,  -
сказал Сергей Иванович, улыбаясь Кити и, очевидно, мало интересуясь  начатым
разговором, - но остался верен своей страсти защищать  самые  парадоксальные
темы.
     - Катя, тебе не хорошо стоять, - сказал ей  муж,  подвигая  ей  стул  и
значительно глядя на нее.
     - Ну, да, впрочем,  и  некогда,  -  прибавил  Сергей  Иванович,  увидав
выбегавших детей.
     Впереди всех боком, галопом, в своих натянутых чулках, махая  корзинкой
и шляпой Сергея Ивановича, прямо на него бежала Таня.
     Смело подбежав к Сергею Ивановичу и блестя глазами, столь  похожими  на
прекрасные глаза отца, она подала Сергею Ивановичу его шляпу и сделала  вид,
что хочет надеть на него, робкою и нежною улыбкой смягчая свою вольность.
     - Варенька ждет, - сказала она, осторожно надевая  на  него  шляпу,  по
улыбке Сергея Ивановича увидав, что это было можно.
     Варенька стояла в  дверях,  переодетая  в  желтое  ситцевое  платье,  с
повязанным на голове белым платком.
     - Иду, иду, Варвара Андреевна, - сказал  Сергей  Иванович,  допивая  из
чашки кофей и разбирая по карманам платок и сигарочницу.
     - А что за прелесть моя Варенька! А? - сказала Кити  мужу,  как  только
Сергей Иванович встал. Она сказала это так, что Сергей Иванович мог  слышать
ее, чего одна, очевидно, хотела. - И как она  красива,  благородно  красива!
Варенька! - прокричала Кити, - вы будете в мельничном  лесу?  Мы  приедем  к
вам.
     - Ты решительно забываешь свое положение, Кити,  -  проговорила  старая
княгиня, поспешно выходя из двери. - Тебе нельзя так кричать.
     Варенька, услыхав голос Кити  и  выговор  ее  матери,  быстро,  легкими
шагами подошла к Киши. Быстрота  движений,  краска,  покрывавшая  оживленное
лицо, - все показывало, что в ней происходило  что-то  необыкновенное.  Кити
знала, что' было это необыкновенное,  и  внимательно  следила  за  ней.  Она
теперь позвала Вареньку только затем, чтобы мысленно благословить ее  на  то
важное событие, которое, по мысли Кити, должно было совершиться нынче  после
обеда в лесу.
     - Варенька, я очень счастлива буду, если случится одна вещь, -  шепотом
сказала она, целуя ее.
     - А вы с нами пойдете? - смутившись,  сказала  Варенька  Левину,  делая
вид, что не слыхала того, что ей было сказано.
     - Я пойду, но только до гумна, и там останусь.
     - Ну что тебе за охота? - сказала Кити.
     - Нужно новые фуры взглянуть и учесть, -  сказал  Левин.  -  А  ты  где
будешь?
     - На террасе.

II 

     На террасе собралось все женское общество. Они и вообще  любили  сидеть
там после обеда, но нынче там было еще и  дело.  Кроме  шитья  распашонок  и
вязанья свивальников, которым все были заняты, нынче там варилось варенье по
новой для Агафьи Михайловны методе, без прибавления воды. Кити  вводила  эту
новую методу, употреблявшуюся у них дома. Агафья Михайловна, которой  прежде
было поручено это дело, считая, что то, что  делалось  в  доме  Левиных,  не
могло быть дурно, все-таки налила воды в клубнику  и  землянику,  утверждая,
что это невозможно иначе; она была уличена в этом, и теперь варилась  малина
при всех, и Агафья Михайловна должна была быть приведена к убеждению, что  и
без воды варенье выйдет хорошо.
     Агафья  Михайловна  с  разгоряченным  и  огорченным  лицом,  спутанными
волосами и обнаженными по локоть худыми руками кругообразно покачивала тазик
над жаровней и мрачно смотрела на малину,  от  всей  души  желая,  чтоб  она
застыла и не проварилась. Княгиня, чувствуя, что  на  нее,  как  на  главную
советницу по варке малины, должен быть  направлен  гнев  Агафьи  Михайловны,
старалась сделать вид, что она занята  другим  и  не  интересуется  малиной,
говорила о постороннем, но искоса поглядывала на жаровню.
     - Я на дешевом товаре всегда платья девушкам покупаю сама,  -  говорила
княгиня,  продолжая  начатый  разговор...  -  Не  снять  ли  теперь   пенок,
голубушка? - прибавила она, обращаясь к Агафье Михайловне. - Совсем тебе  не
нужно это делать самой, и жарко, - остановила она Кити.
     - Я сделаю, - сказала Долли и, встав, осторожно стала водить ложкой  по
пенящемуся сахару,  изредка,  чтоб  отлепить  от  ложки  приставшее  к  ней,
постукивая ею по тарелке,  покрытой  уже  разноцветными,  желто-розовыми,  с
подтекающим кровяным сиропом, пенками. "Как они будут это лизать с чаем!"  -
думала  она  о  своих  детях,  вспоминая,  как  она  сама,  бывши  ребенком,
удивлялась, что большие не едят самого лучшего - пенок.
     - Стива говорит, что гораздо лучше давать деньги,  -  продолжала  между
тем Долли начатый занимательный разговор о том, как лучше  дарить  людей,  -
но...
     - Как можно деньги! - в один голос заговорили княгиня  и  Кити.  -  Они
ценят это.
     - Ну, я, например, в прошлом году купила  нашей  Матрене  Семеновне  не
поплин, а вроде этого, - сказала княгиня.
     - Я помню, она в ваши именины в нем была.
     - Премиленький узор; так  просто  и  благородно.  Я  сама  хотела  себе
сделать, если б у ней не было. Вроде как у Вареньки. Так мило и дешево.
     - Ну, теперь, кажется, готово, - сказала Долли, спуская сироп с ложки.
     - Когда крендельками, тогда готово. Еще поварите, Агафья Михайловна.
     - Эти мухи! - сердито сказала Агафья Михайловна. - Все то же  будет,  -
прибавила она.
     - Ах, как он мил, не пугайте его! - неожиданно сказала Кити,  глядя  на
воробья, который сел на перила и, перевернув стерженек малины, стал  клевать
его.
     - Да, но ты бы подальше от жаровни, - сказала мать.
     - A propos de Варенька, - сказала Кити по-французски,  как  они  и  все
время говорили, чтоб Агафья Михайловна не понимала их. - Вы  знаете,  maman,
что я нынче почему-то жду решения. Вы понимаете какое. Как бы хорошо было!
     - Однако какова мастерица сваха! - сказала Долли. - Как она осторожно и
ловко сводит их...
     - Нет, скажите, maman, что вы думаете?
     - Да что же думать?  Он  (он  разумелся  Сергей  Иванович)  мог  всегда
сделать первую партию в России; теперь он уж не так молод,  но  все-таки,  я
знаю, за него и теперь пошли бы многие... Она очень добрая, но он мог бы...
     - Нет, вы поймите, мама,  почему  для  него  и  для  нее  лучше  нельзя
придумать. Первое - она прелесть! - сказала Кити, загнув один палец.
     - Она очень нравится ему, это верно, - подтвердила Долли.
     - Потом он такое занимает положение в свете, что ему ни  состояние,  ни
положение в свете его жены совершенно не нужны. Ему нужно  одно  -  хорошую,
милую жену, спокойную.
     - Да, уж с ней можно быть спокойным, - подтвердила Долли.
     - Третье, чтоб она его любила. И это есть... То есть это так бы  хорошо
было!.. Жду, что вот они явятся из леса; и все решится. Я  сейчас  увижу  по
глазам. Я бы так рада была! Как ты думаешь, Долли?
     - Да ты не волнуйся. Тебе совсем не нужно волноваться, - сказала мать.
     -  Да  я  не  волнуюсь,  мама.  Мне  кажется,  что  он  нынче   сделает
предложение.
     - Ах, это так странно, как и когда мужчина делает  предложение...  Есть
какая-то преграда,  и  вдруг  она  прорвется,  -  сказала  Долли,  задумчиво
улыбаясь и вспоминая свое прошедшее со Степаном Аркадьичем.
     - Мама, как вам папа сделал предложение? - вдруг спросила Кити.
     - Ничего необыкновенного не было, очень просто, - отвечала княгиня,  но
лицо ее все просияло от этого воспоминания.
     - Нет, но как?  Вы  все-таки  его  любили,  прежде  чем  вам  позволили
говорить?
     Кити испытывала особенную прелесть в том,  что  она  с  матерью  теперь
могла говорить, как с  равною,  об  этих  самых  главных  вопросах  в  жизни
женщины.
     - Разумеется, любила; он ездил к нам в деревню.
     - Но как решилось? Мама?
     - Ты думаешь, верно, что вы что-нибудь новое выдумали? Все  одно  и  то
же: решилось глазами, улыбками...
     - Как вы это  хорошо  сказали,  мама!  Именно  глазами  и  улыбками,  -
подтвердила Долли.
     - Но какие слова он говорил?
     - Какие тебе Костя говорил?
     - Он писал мелом. Это было удивительно... Как это мне давно кажется!  -
сказала она.
     И три женщины задумались об  одном  и  том  же.  Кити  первая  прервала
молчание. Ей вспомнилась вся эта последняя пред ее  замужеством  зима  и  ее
увлечение Вронским.
     - Одно... это прежняя пассия Вареньки, - сказала она,  по  естественной
связи  мысли  вспомнив  об  этом.  -  Я  хотела  сказать  как-нибудь  Сергею
Ивановичу, приготовить его. Они, все мужчины,  -  прибавила  она,  -  ужасно
ревнивы к нашему прошедшему.
     - Не все, - сказала Долли. - Ты это судишь по своему мужу.  Он  до  сих
пор мучается воспоминанием о Вронском. Да? Правда ведь?
     - Правда, - задумчиво улыбаясь глазами, отвечала Кити.
     - Только я не знаю,  -  вступилась  княгиня-мать  за  свое  материнское
наблюдение за дочерью, - какое же твое прошедшее могло его  беспокоить?  Что
Вронский ухаживал за тобой? Это бывает с каждою девушкой.
     - Ну, да не про это мы говорим, - покраснев, сказала Кити.
     - Нет, позволь, - продолжала мать, - и потом  ты  сама  мне  не  хотела
позволить переговорить с Вронским. Помнишь?
     - Ах, мама! - с выражением страдания сказала Кити.
     - Теперь вас не удержишь... Отношения твои и не могли зайти дальше, чем
должно; я  бы  сама  вызвала  его.  Впрочем,  тебе,  моя  душа,  не  годится
волноваться. Пожалуйста, помни это и успокойся.
     - Я совершенно спокойна, maman.
     - Как счастливо вышло тогда для Кити,  что  приехала  Анна,  -  сказала
Долли, - и как несчастливо для нее. Вот именно наоборот,  -  прибавила  она,
пораженная своею мыслью. - Тогда  Анна  так  была  счастлива,  а  Кити  себя
считала несчастливой. Как совсем наоборот! Я часто о ней думаю.
     - Есть о ком думать! Гадкая,  отвратительная  женщина,  без  сердца,  -
сказала мать, не могшая забыть, что Кити вышла не за Вронского, а за Левина.
     - Что за охота про это говорить, - с досадой сказала Кити, - я об  этом
не  думаю  и  не  хочу  думать...  И  не  хочу  думать,  -  повторила   она,
прислушиваясь к знакомым шагам мужа по лестнице террасы.
     - О чем это: и не хочу думать? - спросил Левин, входя на террасу.
     Но никто не ответил ему, и он не повторил вопроса.
     - Мне жалко, что  я  расстроил  ваше  женское  царство,  -  сказал  он,
недовольно оглянув всех и поняв, что говорили о чем-то  таком,  чего  бы  не
стали говорить при нем.
     На секунду он почувствовал, что разделяет  чувство  Агафьи  Михайловны,
недовольство на то, что варят малину без воды, и вообще на чуждое  щербацкое
влияние. Он улыбнулся, однако, и подошел к Кити.
     - Ну, что? - спросил он ее, с тем самым  выражением  глядя  на  нее,  с
которым теперь все обращались к ней.
     - Ничего, прекрасно, - улыбаясь, сказала Кити, - а у тебя как?
     - Да втрое больше везут, чем телега.  Так  ехать  за  детьми?  Я  велел
закладывать.
     - Что ж, ты хочешь Кити на линейке везти? - с упреком сказала мать.
     - Да ведь шагом, княгиня.
     Левин никогда не называл княгиню maman, как это  делают  зятья,  и  это
было неприятно княгине. Но Левин, несмотря на  то,  что  он  очень  любил  и
уважал княгиню, не  мог,  не  осквернив  чувства  к  своей  умершей  матери,
называть ее так.
     - Пойдемте с нами, maman, - сказала Кити.
     - Не хочу я смотреть на эти безрассудства.
     - Ну, я пешком пойду. Ведь мне здорово. - Кити встала, подошла к мужу и
взяла его за руку.
     - Здорово, но все в меру, - сказала княгиня.
     - Ну что, Агафья Михайловна, готово варенье? - сказал  Левин,  улыбаясь
Агафье Михайловне и желая развеселить ее. - Хорошо по-новому?
     - Должно быть, хорошо. По-нашему, переварено.
     - Оно и лучше, Агафья Михайловна, не прокиснет, а то у нас  лед  теперь
уж растаял, а беречь негде, - сказала Кити, тотчас же поняв намерение мужа и
c тем же чувством обращаясь к старухе. - Зато ваше соленье такое,  что  мама
говорит, нигде такого не едала, - прибавила она, улыбаясь и поправляя на ней
косынку.
     Агафья Михайловна посмотрела на Кити сердито.
     - Вы меня не утешайте, барыня. Я вот посмотрю  на  вас  с  ним,  мне  и
весело, - сказала она, и это грубое выражение с ним, а  не  с  ними  тронуло
Кити.
     - Поедемте  с  нами  за  грибами,  вы  нам  места  покажете.  -  Агафья
Михайловна  улыбнулась,  покачала  половой,  как  бы  говоря;  "И  рада   бы
посердиться на вас, да нельзя".
     - Сделайте, пожалуйста, по моему совету, - сказала  старая  княгиня,  -
сверх варенья положите бумажку и ромом намочите: и безо льда никогда плесени
не будет.

III 

     Кити была в особенности рада случаю побыть с глазу  на  глаз  с  мужем,
потому что она заметила, как тень огорчения пробежала на его  так  живо  все
отражающем лице в ту минуту, как он  вошел  на  террасу  и  спросил,  о  чем
говорили, и ему не ответили.
     Когда  они  пошли  пешком  вперед  других  и  вышли  из  виду  дома  на
накатанную, пыльную и усыпанную ржаными  колосьями  и  зернами  дорогу,  она
крепче оперлась на его руку и прижала ее к себе. Он  уже  забыл  о  минутном
неприятном впечатлении и наедине с нею испытывал теперь, когда  мысль  о  ее
беременности ни на минуту  не  покидала  его,  то,  еще  новое  для  него  и
радостное, совершенно чистое от чувственности наслаждение близости к любимой
женщине. Говорить было нечего, но ему хотелось слышать звук ее  голоса,  так
же как и взгляд, изменившегося теперь при беременности. В голосе, как  и  во
взгляде, была мягкость и серьезность, подобная той, которая бывает у  людей,
постоянно сосредоточенных над одним любимым делом.
     - Так ты не устанешь? Упирайся больше, - сказал он.
     - Нет, я так рада случаю побыть с тобою наедине, и  признаюсь,  как  ни
хорошо мне с ними, жалко наших зимних вечеров вдвоем.
     - То было хорошо, а это еще лучше. Оба лучше, - сказал он, прижимая  ее
руку.
     - Ты знаешь, про что мы говорили, когда ты вошел?
     - Про варенье?
     - Да, и про варенье; но потом о том, как делают предложение.
     - А! - сказал Левин, более слушая звук ее голоса,  чем  слова,  которые
она говорила, все время думая о дороге, которая шла теперь лесом,  и  обходя
те места, где бы она могла неверно ступить.
     - И о Сергее Иваныче и Вареньке? Ты заметил?.. Я очень желаю  этого,  -
продолжала она. - Как ты об этом думаешь? - И она заглянула ему в лицо.
     - Не знаю, что думать, - улыбаясь,  отвечал  Левин.  -  Сергей  в  этом
отношении очень странен для меня. Я ведь рассказывал...
     - Да, что он был влюблен в эту девушку, которая умерла...
     - Это было, когда я был ребенком; я знаю это по преданиям. Я помню  его
тогда. Он был удивительно мил. Но с тех пор я наблюдаю его с  женщинами:  он
любезен, некоторые ему нравятся, но чувствуешь,  что  они  для  него  просто
люди, а не женщины.
     - Да, но теперь с Варенькой... Кажется, что-то есть...
     - Может быть, и есть... Но его надо знать... Он особенный, удивительный
человек. Он живет одною духовною жизнью. Он слишком чистый  и  высокой  души
человек.
     - Как? Разве это унизит его?
     - Нет, но он так привык  жить  одною  духовною  жизнью,  что  не  может
примириться с действительностью, а Варенька все-таки действительность.
     Левин уже привык теперь смело говорить свою мысль, не давая себе  труда
облекать ее в точные слова; он знал, что жена в такие любовные  минуты,  как
теперь, поймет, что он хочет сказать, с намека, и она поняла его.
     - Да, но в ней нет этой действительности, как во мне; я понимаю, что он
меня никогда бы не полюбил. Она вся духовная...
     - Ну нет, он тебя так любит, и мне это всегда так приятно, что мои тебя
любят...
     - Да, он ко мне добр, но...
     - Но не так, как с Николенькой покойным... вы полюбили  друг  друга,  -
докончил Левин. - Отчего не говорить? - прибавил  он.  -  Я  иногда  упрекаю
себя: кончится тем,  что  забудешь.  Ах,  какой  был  ужасный  и  прелестный
человек... Да, так о чем же мы говорили? - помолчав, сказал Левин.
     - Ты думаешь, что он не может  влюбиться,  -  переводя  на  свой  язык,
сказала Кити.
     - Не то что не может влюбиться, - улыбаясь, сказал Левин, - но  у  него
нет той слабости, которая нужна... Я всегда завидовал ему,  и  теперь  даже,
когда я так счастлив, все-таки завидую.
     - Завидуешь, что он не может влюбиться?
     - Я завидую тому, что он лучше меня, - улыбаясь,  сказал  Левин.  -  Он
живет не для себя. У него вся жизнь подчинена долгу. И потому он может  быть
спокоен и доволен.
     - А ты? - с насмешливою, любовною улыбкой сказала Кити.
     Она никак не могла бы выразить тот ход  мыслей,  который  заставлял  ее
улыбаться; но последний вывод был тот, что муж ее,  восхищающийся  братом  и
унижающий себя пред ним, был неискренен. Кити знала, что  эта  неискренность
его происходила от любви к брату, от чувства совестливости  за  то,  что  он
слишком счастлив, и в особенности от не оставляющего его желания быть лучше,
- она любила это в нем и потому улыбалась.
     - А ты? Чем же ты недоволен? - спросила она с тою же улыбкой.
     Ее недоверие к его недовольству собой радовало его, и он бессознательно
вызывал ее на то, чтоб она высказала причины своего недоверия.
     - Я счастлив, но недоволен собой... - сказал он.
     - Так как же ты можешь быть недоволен, если ты счастлив?
     - То есть как тебе сказать?.. Я по душе ничего не  желаю,  кроме  того,
чтобы вот ты не споткнулась. Ах, да ведь нельзя же так прыгать!- прервал  он
свой разговор упреком за то,  что  она  сделала  слишком  быстрое  движение,
переступая через лежавший на тропинке сук. - Но когда я рассуждаю о  себе  и
сравниваю себя с другими, особенно с братом, я чувствую, что я плох.
     - Да чем же? - с тою же улыбкой продолжала Кити. -  Разве  ты  тоже  не
делаешь для других? И твои хутора, и твое хозяйство, и твоя книга?..
     - Нет, я чувствую и особенно теперь: ты виновата, - сказал  он,  прижав
ее руку, - что это не то. Я делаю это так, слегка. Если б я мог  любить  все
это дело, как я люблю тебя... а то я последнее  время  делаю,  как  заданный
урок.
     - Ну, что ты скажешь про папа? - спросила Кити. - Что же,  и  он  плох,
потому что ничего не делал для общего дела?
     - Он? - нет. Но надо иметь ту  простоту,  ясность,  доброту,  как  твой
отец, а у меня есть ли это? Я не делаю и мучаюсь. Все это ты наделала. Когда
тебя не было и не было еще этого, - сказал  он  со  взглядом  на  ее  живот,
который она поняла, - я все свои силы клал на дело; а теперь не могу, и  мне
совестно; я делаю именно как заданный урок, я притворяюсь...
     - Ну, а захотел бы ты сейчас променяться с Сергей Иванычем?  -  сказала
Кити. - Захотел бы ты делать это общее дело и любить этот заданный урок, как
он, и только?
     - Разумеется, нет, - сказал Левин.  -  Впрочем,  я  так  счастлив,  что
ничего не понимаю. А ты уж думаешь, что  он  нынче  сделает  предложение?  -
прибавил он, помолчав.
     - И думаю, и  нет.  Только  мне  ужасно  хочется.  Вот  постой.  -  Она
нагнулась и сорвала на краю дороги дикую ромашку. - Ну, считай: сделает,  не
сделает предложение, - сказала она, подавая ему цветок.
     -  Сделает,  не  сделает,  -  говорил  Левин,   обрывая   белые   узкие
продороженные лепестки.
     - Нет, нет! - схватив его за руку, остановила  его  Кити,  с  волнением
следившая за его пальцами. - Ты два оторвал.
     - Ну, зато вот этот  маленький  не  в  счет,  -  сказал  Левин,  срывая
коротенький недоросший лепесток. - Вот и линейка догнала нас.
     - Не устала ли ты, Кити? - прокричала княгиня.
     - Нисколько.
     - А то садись, если лошади смирны, и шагом.
     Но не стоило садиться. Было уже близко, и все пошли пешком.

IV 

     Варенька в своем белом платке на  черных  волосах,  окруженная  детьми,
добродушно и весело занятая  ими  и,  очевидно,  взволнованная  возможностью
объяснения с нравящимся  ей  мужчиной,  была  очень  привлекательна.  Сергей
Иванович ходил рядом с ней и не переставая любовался ею. Глядя  на  нее,  он
вспоминал все те милые речи, которые он слышал от нее, все, что знал про нее
хорошего, и все более и более сознавал, что чувство, которое он испытывает к
ней, есть что-то особенное, испытанное им давно-давно и один только  раз,  в
первой молодости. Чувство радости от близости к ней, все  усиливаясь,  дошло
до того, что, подавая ей в ее корзинку найденный им огромный на тонком корне
с завернувшимися краями березовый гриб, он взглянул ей в  глаза  и,  заметив
краску радостного и испуганного волнения, покрывшую ее лицо, сам смутился  и
улыбнулся ей молча такою улыбкой, которая слишком много говорила.
     "Если так, - сказал он себе,  -  я  должен  обдумать  и  решить,  а  не
отдаваться, как мальчик, увлечению минуты".
     - Пойду теперь независимо от всех собирать грибы, а то мои приобретения
незаметны, - сказал он и пошел  один  с  опушки  леса,  где  они  ходили  по
шелковистой низкой траве между редкими старыми березами,  в  середину  леса,
где между белыми березовыми стволами серели стволы  осины  и  темнели  кусты
орешника. Отойдя шагов сорок и зайдя за куст бересклета в полном цвету с его
розово-красными  сережками,  Сергей  Иванович,  зная,  что  его  не   видят,
остановился. Вокруг него было совершенно  тихо.  Только  вверху  берез,  под
которыми он  стоял,  как  рой  пчел,  неумолкаемо  шумели  мухи,  и  изредка
доносились голоса детей. Вдруг недалеко с края леса прозвучал  контральтовый
голос Вареньки, звавший Гришу, и радостная улыбка выступила на  лицо  Сергей
Ивановича. Сознав эту улыбку, Сергей Иванович покачал неодобрительно головой
на свое состояние и, достав сигару, стал закуривать. Он долго не мог  зажечь
спичку о ствол березы. Нежная пленка белой коры облепляла  фосфор,  и  огонь
тух. Наконец одна из спичек загорелась, и пахучий  дым  сигары  колеблющеюся
широкою скатертью определенно  потянулся  вперед  и  вверх  над  кустом  под
спускавшиеся ветки березы. Следя глазами за полосой  дыма,  Сергей  Иванович
пошел тихим шагом, обдумывая свое состояние.
     "Отчего же и нет? - думал он. - Если б это была  вспышка  или  страсть,
если б я испытывал только это влечение  -  это  взаимное  влечение  (я  могу
сказать взаимное), но чувствовал бы, что оно идет вразрез  со  всем  складом
моей жизни, если б я чувствовал, что, отдавшись этому  влечению,  я  изменяю
своему призванию и долгу... но этого нет. Одно, что я могу  сказать  против,
это то, что, потеряв Marie, я говорил себе, что останусь  верен  ее  памяти.
Одно это я могу сказать против своего чувства... Это важно", - говорил  себе
Сергей Иванович, чувствуя вместе с тем, что это соображение для  него  лично
не могло иметь никакой важности, а разве  только  портило  в  глазах  других
людей его поэтическую роль. "Но, кроме этого,  сколько  бы  я  ни  искал,  я
ничего не найду, что бы сказать против моего  чувства.  Если  бы  я  выбирал
одним разумом, я ничего не мог бы найти лучше".
     Сколько он ни вспоминал женщин и девушек, которых он знал,  он  не  мог
вспомнить девушки, которая бы до такой степени  соединяла  все,  именно  все
качества, которые он, холодно рассуждая, желал  видеть  в  своей  жене.  Она
имела всю прелесть и свежесть молодости, но не была ребенком, и если  любила
его, то любила сознательно,  как  должна  любить  женщина:  это  было  одно.
Другое: она была  не  только  далека  от  светскости,  но,  очевидно,  имела
отвращение к свету, а вместе с тем знала свет и имела все те приемы  женщины
хорошего общества, без которых для Сергея Ивановича была  немыслима  подруга
жизни. Третье: она была религиозна, и не как ребенок безотчетно религиозна и
добра, какою была, например, Кити; но жизнь ее была основана на  религиозных
убеждениях. Даже до мелочей Сергей Иванович находил в ней все  то,  чего  он
желал от жены: она была бедна и одинока, так что она  не  приведет  с  собой
кучу родных и их влияние в дом мужа, как это он видел на Кити, а будет  всем
обязана мужу, чего он тоже всегда желал для своей будущей семейной жизни.  И
эта девушка, соединявшая в  себе  все  эти  качества,  любила  его.  Он  был
скромен, но не мог не видеть этого. И он любил ее. Одно соображение против -
были его года. Но его порода долговечна, у него не  было  ни  одного  седого
волоса, ему никто не давал сорока лет, и он помнил, что  Варенька  говорила,
что только в России люди в пятьдесят лет считают себя стариками,  а  что  во
Франции пятидесятилетний человек считает себя dans  la  force  de  l'age,  а
сорокалетний - un jeune homme. Но что значил счет годов, когда он чувствовал
себя молодым душой, каким он был двадцать лет тому назад? Разве не молодость
было то чувство, которое он испытывал теперь, когда, выйдя с другой  стороны
опять на край леса, он увидел на ярком свете косых лучей  солнца  грациозную
фигуру Вареньки, в желтом платье и с корзинкой,  шедшей  легким  шагом  мимо
ствола старой березы, и когда это впечатление вида Вареньки слилось в одно с
поразившим его  своею  красотой  видом  облитого  косыми  лучами  желтеющего
овсяного поля и за полем  далекого  старого  леса,  испещренного  желтизною,
тающего в синей дали? Сердце его радостно сжалось. Чувство умиления охватило
его. Он почувствовал, что решился. Варенька,  только  что  присевшая,  чтобы
поднять гриб, гибким движением поднялась и оглянулась. Бросив сигару, Сергей
Иванович решительными шагами направился к ней.

V 

     "Варвара Андреевна, когда я был еще очень молод, я составил себе  идеал
женщины, которую я полюблю и которую я буду счастлив назвать своею женой.  Я
прожил длинную жизнь и теперь в первый раз встретил в вас то, чего искал.  Я
люблю вас и предлагаю вам руку".
     Сергей Иванович говорил себе это в то время, как он был  уже  в  десяти
шагах от Вареньки. Опустившись на колени и защищая руками гриб от Гриши, она
звала маленькую Машу.
     - Сюда, сюда! Маленькие! Много!- своим милым грудным  голосом  говорила
она.
     Увидав подходившего Сергея Ивановича, она не поднялась и не  переменила
положения; но все говорило ему, что она чувствует его приближение и радуется
ему.
     - Что, вы  нашли  что-нибудь?  -  спросила  она,  из-за  белого  платка
поворачивая к нему свое красивое, тихо улыбающееся лицо.
     - Ни одного, - сказал Сергей Иванович. - А вы?
     Она не отвечала ему, занятая детьми, которые окружали ее.
     - Еще этот,  подле  ветки,  -  указала  она  маленькой  Маше  маленькую
сыроежку, перерезанную попере своей упругой розовой шляпки сухою  травинкой,
из-под которой она выдиралась. Она встала, когда Маша, разломив на две белые
половинки, подняла сыроежку. - Это мне детство напоминает, - прибавила  она,
отходя от детей рядом с Сергеем Ивановичем.
     Они прошли  молча  несколько  шагов.  Варенька  видела,  что  он  хотел
говорить; она догадывалась о чем и замирала от волнения  радости  и  страха.
Они отошли так далеко, что никто уже не мог бы слышать их, но он все еще  не
начинал говорить. Вареньке лучше было молчать.  После  молчания  можно  было
легче сказать то, что они хотели сказать, чем после слов о грибах; но против
своей воли, как будто нечаянно, Варенька сказала:
     - Так вы ничего не нашли? Впрочем, в середине леса всегда меньше.
     Сергей Иванович вздохнул и ничего не отвечал. Ему было досадно, что она
заговорила о грибах. Он хотел воротить  ее  к  первым  словам,  которые  она
сказала о своем детстве; но, как бы против воли  своей,  помолчав  несколько
времени, сделал замечание на ее последние слова.
     - Я слышал только, что белые бывают преимущественно на краю, хотя  я  и
не умею отличить белого.
     Прошло еще несколько минут, они отошли  еще  дальше  от  детей  и  были
совершенно одни. Сердце Вареньки билось так, что она  слышала  удары  его  и
чувствовала, что краснеет, бледнеет и  опять  краснеет.  Быть  женой  такого
человека,  как  Кознышев,   после   своего   положения   у   госпожи   Шталь
представлялось ей верхом счастья. Кроме того, она почти  была  уверена,  что
она влюблена в него. И сейчас это должно было  решиться.  Ей  страшно  было.
Страшно было и то, что он скажет, и то, что он не скажет.
     Теперь или никогда надо  было  объясниться;  это  чувствовал  и  Сергей
Иванович.  Все,  во  взгляде,  в  румянце,  в  опущенных  глазах   Вареньки,
показывало болезненное ожидание. Сергей Иванович видел это и  жалел  ее.  Он
чувствовал даже то, что ничего не сказать теперь значило  оскорбить  ее.  Он
быстро в уме своем повторял себе все доводы  в  пользу  своего  решения.  Он
повторял себе и слова, которыми  он  хотел  выразить  свое  предложение;  но
вместо этих слов, по какому-то неожиданно  пришедшему  ему  соображению,  он
вдруг спросил:
     - Какая же разница между белым и березовым?
     Губы Вареньки дрожали от волнения, когда она ответила:
     - В шляпке почти нет разницы, но в корне.
     И как только эти слова были сказаны,  и  он  и  она  поняли,  что  дело
кончено, что то, что должно было быть сказано, не будет сказано, и  волнение
их, дошедшее пред этим до высшей степени, стало утихать.
     - Березовый гриб - корень его напоминает  двухдневную  небритую  бороду
брюнета, - сказал уже покойно Сергей Иванович.
     - Да, это правда, - улыбаясь, отвечала Варенька, и невольно направление
их прогулки изменилось. Они стали приближаться  к  детям.  Вареньке  было  и
больно и стыдно, но вместе с тем она испытывала и чувство облегчения.
     Возвратившись домой и перебирая все доводы, Сергей Иванович нашел,  что
он рассуждал неправильно. Он не мог изменить памяти Marie.
     - Тише, дети, тише! - даже сердито закричал Левин на  детей,  становясь
пред  женой,  чтобы  защитить  ее,  когда  толпа  детей  с  визгом   радости
разлетелась им навстречу.
     После детей вышли из лесу и Сергей Иванович с Варенькой. Кити не  нужно
было  спрашивать  Вареньку;  она  по  спокойным  и  несколько   пристыженным
выражениям обоих лиц поняла, что планы ее не сбылись.
     - Ну, что? - спросил ее муж, когда они опять возвращались домой.
     - Не берет, - сказала Кити, улыбкой и манерой говорить напоминая  отца,
что часто с удовольствием замечал в ней Левин.
     - Как не берет?
     - Вот так, -  сказала  она,  взяв  руку  мужа,  поднося  ее  ко  рту  и
дотрагиваясь до нее нераскрытыми губами. - Как у архиерея руку целуют.
     - У кого же не берет? - сказал он, смеясь.
     - У обоих. А надо, чтобы вот так...
     - Мужики едут...
     - Нет, они не видали.

VI 

     Во время детского чая большие сидели на балконе  и  разговаривали  так,
как будто ничего не случилось, хотя все, и в особенности Сергей  Иванович  и
Варенька, очень хорошо знали, что случилось хотя и отрицательное,  но  очень
важное обстоятельство. Они испытывали оба одинаковое чувство, подобное тому,
какое испытывает ученик после неудавшегося  экзамена,  оставшись  в  том  же
классе или навсегда исключенный из заведения. Все  присутствующие,  чувствуя
тоже, что что-то случилось,  говорили  оживленно  о  посторонних  предметах.
Левин и Кити чувствовали себя особенно счастливыми и  любовными  в  нынешний
вечер. И что  они  были  счастливы  своею  любовью,  это  заключало  в  себе
неприятный намек на тех, которые того же хотели и не  могли,  -  и  им  было
совестно.
     - Попомните мое слово: Alexandre не приедет, - сказала старая княгиня.
     Нынче вечером ждали с поезда Степана Аркадьича, и старый  князь  писал,
что, может быть, и он приедет.
     - И я знаю отчего, - продолжала княгиня, - он говорит, что молодых надо
оставлять одних на первое время.
     - Да папа и так нас оставил. Мы его не видали,  -  сказала  Кити.  -  И
какие же мы молодые? Мы уже такие старые.
     - Только если он не приедет, и  я  прощусь  с  вами,  дети,  -  грустно
вздохнув, сказала княгиня.
     - Ну, что вам, мама!- напали на нее обе дочери.
     - Ты подумай, ему-то каково? Ведь теперь...
     И вдруг совершенно неожиданно голос  старой  княгини  задрожал.  Дочери
замолчали и переглянулись. "Maman всегда найдет себе что-нибудь грустное", -
сказали они этим взглядом. Они не знали, что, как ни хорошо было  княгине  у
дочери, как она ни чувствовала себя нужною тут, ей было мучительно грустно и
за себя и за мужа с тех пор, как они отдали замуж последнюю любимую  дочь  и
гнездо семейное опустело.
     - Что вам, Агафья Михайловна? - спросила вдруг  Кити  остановившуюся  с
таинственным видом и значительным лицом Агафью Михайловну.
     - Насчет ужина.
     - Ну вот и прекрасно, - сказала Долли, -  ты  поди  распоряжайся,  а  я
пойду с Гришей повторю его урок. А то он нынче ничего не делал.
     - Это мне урок! Нет, Долли, я пойду, - вскочив, проговорил Левин.
     Гриша, уже поступивший в гимназию, летом должен  был  повторять  уроки.
Дарья Александровна, еще в Москве учившаяся с сыном вместе латинскому языку,
приехав к Левиным, за правило себе поставила повторять с  ним,  хоть  раз  в
день, уроки  самые  трудные  из  арифметики  и  латинского.  Левин  вызвался
заменить ее; но мать, услыхав раз урок Левина и заметив, что это делается не
так, как в Москве репетировал учитель, конфузясь  и  стараясь  не  оскорбить
Левина, решительно высказала ему, что  надо  проходить  по  книге  так,  как
учитель, и что она лучше будет опять сама это делать. Левину досадно было  и
на Степана Аркадьича за то, что по его беспечности не он, а мать  занималась
наблюдением за преподаванием,  в  котором  она  ничего  не  понимала,  и  на
учителей за то, что они так дурно учат  детей;  но  свояченице  он  обещался
вести учение, как она этого хотела. И он продолжал заниматься с  Гришей  уже
не по-своему, а по книге, а потому неохотно и часто забывая время урока. Так
было и нынче.
     - Нет, я пойду, Долли, ты сиди, -  сказал  он.  -  Мы  все  сделаем  по
порядку, по книжке. Только вот, как Стива приедет, мы на охоту уедем,  тогда
уж пропущу.
     И Левин пошел к Грише.
     То  же  самое  сказала  Варенька  Кити.   Варенька   и   в   участливом
благоустроенном доме Левиных сумела быть полезною.
     - Я закажу ужин,  а  вы  сидите,  -  сказала  она  и  встала  к  Агафье
Михайловне.
     - Да, да, верно, цыплят не нашли. Тогда своих... - сказала Кити.
     - Мы рассудим с Агафьей Михайловной. - И Варенька скрылась с нею.
     - Какая милая девушка! - сказала княгиня.
     - Не милая, maman, а прелесть такая, каких не бывает.
     - Так вы нынче ждете  Степана  Аркадьича?  -  сказал  Сергей  Иванович,
очевидно не желая продолжать  разговор  о  Вареньке.  -  Трудно  найти  двух
свояков, менее похожих друг на друга, как ваши мужья, - сказал он  с  тонкою
улыбкой. - Один подвижной, живущий только  в  обществе,  как  рыба  в  воде;
другой, наш Костя, живой, быстрый, чуткий на все, но, как только в обществе,
так или замрет, или бьется бестолково, как рыба на земле.
     - Да, он легкомыслен очень,  -  сказала  княгиня,  обращаясь  к  Сергею
Ивановичу. - Я хотела именно просить вас поговорить ему, что ей (она указала
на Кити) невозможно оставаться здесь, а непременно надо приехать  в  Москву.
Он говорит, выписать доктора...
     - Maman, он все сделает, он на все согласен, - с досадой на мать за то,
что она призывает в этом деле судьей Сергея Ивановича, сказала Кити.
     В середине их разговора в аллее послышалось  фырканье  лошадей  и  звук
колес по щебню.
     Не успела еще Долли встать, чтоб идти навстречу  мужу,  как  внизу,  из
окна комнаты, в которой учился Гриша, выскочил Левин и ссадил Гришу.
     - Это Стива!- из-под балкона крикнул Левин. -  Мы  кончили,  Долли,  не
бойся! - прибавил он и, как мальчик, пустился бежать навстречу экипажу.,
     - Is, ea, id, ejus, ejus, ejus, - кричал Гриша, подпрыгивая по аллее.
     - И еще кто-то. Верно, папа! - прокричал Левин, остановившись у входа в
аллею. - Кити, не ходи по крутой лестнице, а кругом.
     Но Левин ошибся, приняв того, кто сидел в коляске,  за  старого  князя.
Когда он приблизился к коляске, он увидал рядом со  Степаном  Аркадьичем  не
князя, а красивого  полного  молодого  человека  в  шотландском  колпачке  с
длинными концами лент назади. Это был Васенька Весловский,  троюродный  брат
Щербацких, - петербургско-московский блестящий молодой человек, "отличнейший
малый и страстный охотник", как его представил Степан Аркадьич.
     Нисколько не смущенный тем разочарованием, которое он произвел, заменив
собою старого князя, Весловский весело  поздоровался  с  Левиным,  напоминая
прежнее  знакомство,  и,  подхватив  в  коляску  Гришу,  перенес  его  через
пойнтера, которого вез с собой Степан Аркадьич.
     Левин не сел в коляску, а пошел сзади. Ему было немного досадно на  то,
что не приехал старый князь, которого он чем больше знал, тем больше  любил,
и на то, что явился этот Васенька Весловский,  человек  совершенно  чужой  и
лишний. Он показался ему еще тем более чуждым и  лишним,  что,  когда  Левин
подошел к крыльцу, у которого  собралась  вся  оживленная  толпа  больших  и
детей, он увидал, что Васенька Весловский с особенно  ласковым  и  галантным
видом целует руку Кити.
     - А мы cousins с вашею женой, да и старые знакомые, -  сказал  Васенька
Весловский, опять крепко-крепко пожимая руку Левина.
     - Ну что, дичь  есть?  -  обратился  к  Левину  Степан  Аркадьич,  едва
поспевавший каждому сказать приветствие. - Мы вот с ним имеет самые жестокие
намерения. Как же, maman, они с тех пор не были  в  Москве.  Ну,  Таня,  вот
тебе! Достань, пожалуйста, в коляске сзади, - на все стороны говорил  он.  -
Как ты посвежела, Долленька, - говорил он  жене,  еще  раз  целуя  ее  руку,
удерживая ее в своей и потрепливая сверху другою.
     Левин, за минуту тому назад бывший в самом веселом  расположении  духа,
теперь мрачно смотрел на всех, и все ему не нравилось.
     "Кого он вчера целовал этими губами?" - думал  он,  глядя  на  нежности
Степана Аркадьича с женой. Он посмотрел на Долли, и она тоже не  понравилась
ему.
     "Ведь она не верит его любви. Так чему же она так рада? Отвратительно!"
- думал Левин.
     Он посмотрел на княгиню, которая так мила была ему минуту тому назад, и
ему  не  понравилась  та  манера,  с  которою  она,  как  к  себе   в   дом,
приветствовала этого Васеньку с его лентами.
     Даже Сергей Иванович, который тоже  вышел  на  крыльцо,  показался  ему
неприятен  тем  притворным  дружелюбием,  с  которым  он  встретил   Степана
Аркадьича, тогда как  Левин  знал,  что  брат  его  не  любил  и  не  уважал
Облонского.
     И Варенька, и та ему была противна тем, как она с  своим  видом  sainte
nitouche знакомилась с этим господином, тогда как только и думала о том, как
бы ей выйти замуж.
     И противнее всех была Кити тем, как она поддалась тому тону веселья,  с
которым этот господин, как на праздник для себя и для всех, смотрел на  свой
приезд в деревню, и в особенности  неприятна  была  тою  особенною  улыбкой,
которою она отвечала на его улыбки.
     Шумно разговаривая, все пошли в дом; но как только все  уселись,  Левин
повернулся и вышел.
     Кити видела, что с мужем что-то сделалось. Она хотела  улучить  минутку
поговорить с ним наедине, но он поспешил уйти от нее, сказав, что ему  нужно
в контору. Давно уже ему хозяйственные  дела  не  казались  так  важны,  как
нынче. "Им там все праздник, - думал  он,  -  а  тут  дела  не  праздничные,
которые не ждут и без которых жить нельзя".

VII 

     Левин вернулся домой только тогда, когда послали звать его к ужину.  На
лестнице стояли Кити с Агафьей Михайловной, совещаясь о винах к ужину.
     - Да что вы такой fuss делаете? Подать, что обыкновенно.
     - Нет, Стива не пьет... Костя, подожди, что с тобой? - заговорила Кити,
поспевая за ним, но он безжалостно, не дожидаясь ее, ушел большими шагами  в
столовую  и  тотчас  же  вступил  в  общий  оживленный   разговор,   который
поддерживали там Васенька Весловский и Степан Аркадьич.
     - Ну что же, завтра едем на охоту? - сказал Степан Аркадьич.
     - Пожалуйста, поедем,  -  сказал  Весловский,  пересаживаясь  боком  на
другой стул и поджимая под себя жирную ногу.
     - Я очень рад, поедем. А вы охотились уже нынешний год? - сказал  Левин
Весловскому, внимательно оглядывая его ногу, но  с  притворною  приятностью,
которую так знала в нем Кити и которая так не шла ему.  -  Дупелей  не  знаю
найдем ли, а бекасов много. Только надо ехать рано. Вы не  устанете?  Ты  не
устал, Стива?
     - Я устал? Никогда еще не уставал. Давайте не спать всю ночь!  Пойдемте
гулять.
     - В самом деле, давайте не спать! отлично! - подтвердил Весловский.
     - О, в этом мы уверены, что ты можешь не спать и другим  не  давать,  -
сказала Долли мужу с той чуть заметною иронией, с которою она  теперь  почти
всегда относилась к своему мужу. - А по-моему, уж теперь пора... Я пойду,  я
не ужинаю.
     - Нет, ты посиди, Долленька, - сказал Степан Аркадьич, переходя  на  ее
сторону за большим  столом,  на  котором  ужинали.  -  Я  тебе  еще  сколько
расскажу!
     - Верно, ничего.
     - А ты знаешь, Весловский был у Анны. И он опять к ним едет.  Ведь  они
всего в семидесяти верстах от вас. И я тоже непременно  съезжу.  Весловский,
поди сюда!
     Васенька перешел к дамам и сел рядом с Кити.
     - Ах, расскажите, пожалуйста, вы были у нее? Как она?  -  ооратилась  к
нему Дарья Александровна.
     Левин остался на другом конце стола и, не  переставая  разговаривать  с
княгиней и Варенькой, видел, что между Степаном Аркадьичем,  Долли,  Кити  и
Весловским шел оживленный  и  таинственный  разговор.  Мало  того,  что  шел
таинственный разговор, он видел  в  лице  своей  жены  выражение  серьезного
чувства, когда она, не спуская глаз,  смотрела  в  красивое  лицо  Васеньки,
что-то оживленно рассказывавшего.
     - Очень у них хорошо, - рассказывал Васенька про Вронского и Анну. - Я,
разумеется, не беру на себя судить, но в их доме чувствуешь себя в семье.
     - Что ж они намерены делать?
     - Кажется, на зиму хотят ехать в Москву.
     - Как бы хорошо нам вместе съехаться у них! Ты когда поедешь? - спросил
Степан Аркадьич у Васеньки.
     - Я проведу у них июль.
     - А ты поедешь? - обратился Степан Аркадьич к жене.
     - Я давно хотела и непременно поеду, - сказала Долли. - Мне ее жалко, и
я знаю ее. Она прекрасная женщина. Я поеду одна, когда ты уедешь,  и  никого
этим не стесню. И даже лучше без тебя.
     - И прекрасно, - сказал Степан Аркадьич. - А ты, Кити?
     - Я? Зачем я поеду? - вся вспыхнув, сказала Кити. И оглянулась на мужа.
     - А вы знакомы с Анною Аркадьевной? -  спросил  ее  Весловский.  -  Она
очень привлекательная женщина.
     - Да, - еще более краснея, отвечала она Весловскому, встала и подошла к
мужу.
     - Так ты завтра едешь на охоту? - сказала она.
     Ревность его в эти несколько минут, особенно по тому  румянцу,  который
покрыл ее щеки, когда она говорила с Весловским, уже  далеко  ушла.  Теперь,
слушая ее слова, он их понимал уже по-своему. Как ни странно было ему  потом
вспоминать об этом, теперь ему казалось ясно, что если она  спрашивает  его,
едет ли он на охоту, то  это  интересует  ее  только  потому,  чтобы  знать,
доставит ли он это удовольствие Васеньке Весловскому, в которого она, по его
понятиям, уже была влюблена.
     - Да, я поеду, - ненатуральным, самому себе противным  голосом  отвечал
он ей.
     - Нет, лучше пробудьте завтра день, а то Долли не видала мужа совсем, а
послезавтра поезжайте, - сказала Кити.
     Смысл слов Кити теперь уже переводился Левиным так: "Не разлучай меня с
ним. Что ты уедешь - мне все равно, но дай мне насладиться  обществом  этого
прелестного молодого человека".
     - Ах, если ты хочешь, то мы завтра пробудем, - с особенной  приятностью
отвечал Левин.
     Васенька между тем, нисколько и не подозревая того  страдания,  которое
причинялось его присутствием, вслед за Кити встал от стола и, следя  за  ней
улыбающимся, ласковым взглядом, пошел за нею.
     Левин видел этот взгляд. Он побледнел  и  с  минуту  не  мог  перевести
дыхания. "Как позволить себе смотреть так на мою жену!" - кипело в нем.
     - Так завтра? Поедем, пожалуйста, - сказал  Васенька,  присаживаясь  на
стуле и опять подворачивая ногу по своей привычке.
     Ревность Левина еще дальше ушла. Уже он видел себя обманутым  мужем,  в
котором нуждаются жена и любовник  только  для  того,  чтобы  доставлять  им
удобства  жизни  и  удовольствия...  Но,  несмотря  на  то,  он  любезно   и
гостеприимно  расспрашивал  Васеньку  об  его  охотах,  ружье,   сапогах   и
согласился ехать завтра.
     На счастье Левина, старая княгиня прекратила  его  страдания  тем,  что
сама встала и посоветовала Кити идти спать. Но и тут не обошлось без  нового
страдания для Левина. Прощаясь с хозяйкой, Васенька опять  хотел  поцеловать
ее руку, но Кити, покраснев,  с  наивною  грубостью,  за  которую  ей  потом
выговаривала мать, сказала, отстраняя руку:
     - Это у нас не принято.
     В глазах Левина она была  виновата  в  том,  что  она  допустила  такие
отношения, и еще больше виновата в том, что так неловко показала, что они ей
не нравятся.
     - Ну что за охота спать! - сказал Степан  Аркадьич,  после  выпитых  за
ужином нескольких стаканов вина пришедший в свое самое милое  и  поэтическое
настроение. - Смотри, смотри, Кити, - говорил он, указывая на  поднимавшуюся
из-за лип луну, - что  за  прелесть!  Весловский,  вот  когда  серенаду.  Ты
знаешь, у него славный голос, мы с ним спелись дорогой. Он  привез  с  собой
прекрасные романсы, новые два. С Варварой Андреевной бы спеть.
     Когда все разошлись, Степан Аркадьич еще долго ходил  с  Весловским  по
аллее, и слышались их спевавшиеся на новом романсе голоса.
     Слушая эти голоса, Левин насупившись сидел на кресле в спальне  жены  и
упорно молчал на ее вопросы о том, что с ним; но когда, наконец,  она  сама,
робко улыбаясь, спросила: "Уж  не  что  ли  нибудь  не  понравилось  тебе  с
Весловским?" - его прорвало, и он  высказал  все;  то,  что  он  высказывал,
оскорбляло его и потому еще больше его раздражало.
     Он стоял пред ней  с  страшно  блестевшими  из-под  насупленных  бровей
глазами и прижимал к груди сильные руки, как будто напрягая все  силы  свои,
чтобы удержать себя. Выражение лица его было бы сурово и даже жестоко,  если
б оно вместе с тем не выражало страдания,  которое  трогало  ее.  Скулы  его
тряслись, и голос обрывался.
     - Ты пойми, что я не ревную: это мерзкое слово. Я не могу  ревновать  и
верить, чтоб... Я не могу сказать, что я чувствую, но  это  ужасно...  Я  не
ревную, но я оскорблен, унижен  тем,  что  кто-нибудь  смеет  думать,  смеет
смотреть на тебя такими глазами...
     - Да какими глазами? - говорила Кити, стараясь как можно добросовестнее
вспомнить все речи и жесты нынешнего вечера и все их оттенки.
     Во глубине души она находила, что было что-то именно в ту  минуту,  как
он перешел за ней на другой конец стола, но не смела признаться в этом  даже
самой себе, тем более не  решалась  сказать  это  ему  и  усилить  этим  его
страдание.
     - И что же может быть привлекательного во мне, какая я?..
     - Ах!- вскрикнул он, хватаясь за голову. - Ты бы не говорила!.. Значит,
если бы ты была привлекательна...
     -  Да  нет,  Костя,  да  постой,  да  послушай!  -  говорила   она,   с
страдальчески-соболезнующим выражением глядя на него. - Ну, что же ты можешь
думать? Когда для меня нет людей, нету, нету!.. Ну хочешь ты, чтоб я  никого
не видала?
     В первую минуту ей была оскорбительна его ревность;  ей  было  досадно,
что малейшее развлечение, и самое невинное, было ей запрещено; но теперь она
охотно пожертвовала бы и не такими пустяками, а всем  для  его  спокойствия,
чтоб избавить его от страдания, которое он испытывал.
     - Ты пойми ужас и комизм моего  положения,  -  продолжал  он  отчаянным
шепотом, - что он у меня в доме, что  он  ничего  неприличного,  собственно,
ведь не сделал, кроме этой развязности и  поджимания  ног.  Он  считает  это
самым хорошим тоном, и потому я должен быть любезен с ним.
     - Но, Костя, ты  преувеличиваешь,  -  говорила  Кити,  в  глубине  души
радуясь той силе любви к ней, которая выражалась теперь в его ревности.
     - Ужаснее всего то, что ты - какая ты всегда, и теперь, когда ты  такая
святыня для меня, мы так счастливы, так особенно счастливы,  и  вдруг  такая
дрянь... Не дрянь, зачем я его браню? Мне до него дела нет. Но за  что  мое,
твое счастье?..
     - Знаешь, я понимаю, отчего это сделалось, - начала Кити.
     - Отчего? отчего?
     - Я видела, как ты смотрел, когда мы говорили за ужином.
     - Ну да, ну да!- испуганно сказал Левин.
     Она  рассказала  ему,  о  чем  они  говорили.  И,  рассказывая  это,она
задыхалась от волнения. Левин помолчал, потом  пригляделся  к  ее  бледному,
испуганному лицу и вдруг схватился за голову.
     - Катя, я измучал тебя! Голубчик, прости меня! Это сумасшествие!  Катя,
я кругом виноват. И можно ли было из такой глупости так мучаться?
     - Нет, мне тебя жалко.
     - Меня? Меня? Что я? Сумасшедший... А тебя за что? Это  ужасно  думать,
что всякий человек чужой может расстроить наше счастье.
     - Разумеется, это-то и оскорбительно...
     - Нет, так я, напротив, оставлю его нарочно  у  нас  все  лето  и  буду
рассыпаться с ним в любезностях, - говорил  Левин,  целуя  ее  руки.  -  Вот
увидишь. Завтра... Да, правда, завтра мы едем.

VIII 

     На другой день, дамы еще не вставали, как охотничьи  экипажи,  катки  и
тележка стояли у подъезда, и Ласка, еще с утра понявшая, что едут на  охоту,
навизжавшись  и  напрыгавшись  досыта,  сидела  на  катках   подле   кучера,
взволнованно и неодобрительно за промедление глядя на дверь, из которой  все
еще не выходили охотники. Первый вышел Васенька Весловский в  больших  новых
сапогах, доходивших до половины толстых ляжек, в зеленой блузе, подпоясанной
новым, пахнущим кожей патронташем,  и  в  своем  колпачке  с  лентами,  и  с
английским новеньким ружьем без антапок и перевязи. Ласка подскочила к нему,
поприветствовала его, попрыгав, спросила у него по-своему, скоро  ли  выйдут
те, но, не получив от него ответа, вернулась на свой пост ожидания  и  опять
замерла, повернув набок голову  и  насторожив  одно  ухо.  Наконец  дверь  с
грохотом отворилась, вылетел,  кружась  и  повертываясь  на  воздухе,  Крак,
половопегий пойнтер Степана Аркадьича, и вышел сам Степан Аркадьич с  ружьем
в руках и с сигарой во рту. "Тубо, тубо, Крак!" - покрикивал он  ласково  на
собаку, которая вскидывала ему лапы  на  живот  и  грудь,  цепляясь  ими  за
ягдташ. Степан  Аркадьич  был  одет  в  поршни  и  подвертки,  в  оборванные
панталоны и короткое пальто. На голове была  развалина  какой-то  шляпы,  но
ружье новой системы было игрушечка, и ягдташ и патронташ, хотя  истасканные,
были наилучшей доброты.
     Васенька Весловский не  понимал  прежде  этого  настоящего  охотничьего
щегольства - быть в отрепках,  но  иметь  охотничью  снасть  самого  лучшего
качества. Он понял это теперь, глядя на Степана Аркадьича, в  этих  отрепках
сиявшего своею элегантною, откормленною и веселою барскою фигурой, и  решил,
что он к следующей охоте непременно так устроится.
     - Ну, а хозяин наш что? - спросил он.
     - Молодая жена, - улыбаясь, сказал Степан Аркадьич.
     - Да, и такая прелестная.
     - Он уже был одет. Верно, опять побежал к ней.
     Степан Аркадьич угадал. Левин забежал опять к жене спросить у  нее  еще
раз, простила ли она его за вчерашнюю глупость, и еще затем, чтобы попросить
ее, чтобы она, ради Христа, была  осторожнее.  Главное,  от  детей  была  бы
дальше, - они всегда могут толкнуть. Потом надо было еще раз получить от нее
подтверждение, что она не сердится на него за то, что он уезжает на два дня,
и еще просить ее непременно прислать ему записку завтра  утром  с  верховым,
написать  хоть  только  два  слова,  только  чтоб  он  мог  знать,  что  она
благополучна.
     Кити, как всегда, больно было на два  дня  расставаться  с  мужем,  но,
увидав его оживленную  фигуру,  казавшуюся  особенно  большою  и  сильною  в
охотничьих  сапогах  и  белой  блузе,  и  какое-то  непонятное   ей   сияние
охотничьего возбуждения, она из-за его радости забыла свое огорчение и весе-
ло простилась с ним.
     - Виноват,  господа!  -  сказал  он,  выбегая  на  крыльцо.  -  Завтрак
положили? Зачем рыжего направо? Ну, все равно. Ласка, брось, пошла сидеть!
     - Пусти в холостое стадо, - обратился он к скотнику, дожидавшемуся  его
у крыльца с вопросом о валушках. - Виноват, вот еще злодей идет.
     Левин  соскочил  с  катков,   на   которые   он   уже   сел   было,   к
рядчику-плотнику, с саженью шедшему к крыльцу.
     - Вот вчера не пришел в контору, теперь меня задерживаешь. Ну, что?
     - Прикажите еще  поворот  сделать.  Всего-три  ступеньки  прибавить.  И
пригоним в самый раз. Много покойнее будет.
     - Ты бы слушал меня, - с досадой отвечал Левин. - Я  говорил,  установи
тетивы и потом ступени врубай. Теперь не поправишь. Делай, как  я  велел,  -
руби новую.
     Дело было в том, что в строящемся  флигеле  рядчик  испортил  лестницу,
срубив ее отдельно и не разочтя подъем, так что ступени все  вышли  покатые,
когда ее поставили на место. Теперь рядчик хотел, оставив  ту  же  лестницу,
прибавить три ступени.
     - Много лучше будет.
     - Да куда же она у тебя выйдет с тремя ступенями?
     - Помилуйте-с, - с презрительною улыбкой  сказал  плотник.  -  В  самую
тахту выйдет. Как, значит, возьмется снизу, - с убедительным  жестом  сказал
он, - пойдеть, пойдеть и придеть.
     - Ведь три ступеньки и в длину прибавят... Куда ж она придет?
     - Так она, значит, снизу  как  пойдеть,  так  и  придеть,  -  упорно  и
убедительно говорил рядчик.
     - Под потолок и в стену она придет.
     - Помилуйте. Ведь снизу пойдеть. Пойдеть, пойдеть и придеть.
     Левин достал шомпол и стал по пыли рисовать ему лестницу.
     - Ну, видишь?
     -  Как  прикажете,  -  сказал  плотник,  вдруг  просветлев  глазами  и,
очевидно, поняв, наконец, дело. - Видно, приходится новую рубить.
     - Ну, так так и делай, как велено!- крикнул Левин, садясь на  катки.  -
Пошел! Собак держи, Филипп!
     Левин испытывал теперь, оставив  позади  себя  все  заботы  семейные  и
хозяйственные, такое сильное чувство радости жизни и ожиданья,  что  ему  не
хотелось говорить. Кроме того,  он  испытывал  то  чувство  сосредоточенного
волнения, которое испытывает всякий охотник, приближаясь к  месту  действия.
Если его что и занимало теперь, то лишь вопросы о том, найдут ли они  что  в
Колпенском болоте, о том, какова окажется  Ласка  в  сравнении  с  Краком  и
как-то самому ему удастся стрелять нынче. Как  бы  не  осрамиться  ему  пред
новым человеком? Как бы Облонский не обстрелял его? - тоже приходило  ему  в
голову.
     Облонский испытывал подобное же чувство и был тоже неразговорчив.  Один
Васенька Весловский не переставая весело разговаривал. Теперь,  слушая  его,
Левину совестно было вспомнить, как он был неправ к нему вчера. Васенька был
действительно славный малый, простой, добродушный и очень веселый.  Если  бы
Левин сошелся с ним холостым, он бы сблизился с ним. Было немножко неприятно
Левину  его  праздничное  отношение   к   жизни   и   какая-то   развязность
элегантности. Как будто он признавал за собой высокое  несомненное  значение
за то, что у него были длинные ногти, и шапочка и остальное соответствующее;
но это можно было извинить за его добродушие  и  порядочность.  Он  нравился
Левину своим  хорошим  воспитанием,  отличным  выговором  на  французском  и
английском языках и тем, что он был человек его мира.
     Васеньке  чрезвычайно  понравилась  степная  донская  лошадь  на  левой
пристяжке. Он все восхищался ею.
     - Как хорошо верхом на степной лошади скакать по степи.  А?  Не  правда
ли? - говорил он.
     Что-то такое он представлял  себе  в  езде  на  степной  лошади  дикое,
поэтическое, из которого ничего не выходило; но наивность его, в особенности
в соединении с его красотой, милою улыбкой и грацией  движений,  была  очень
привлекательна. Оттого ли,  что  натура  его  была  симпатична  Левину,  или
потому, что Левин старался в искупление вчерашнего греха  найти  в  нем  все
хорошее, Левину было приятно с ним.
     Отъехав три версты, Весловский вдруг хватился сигар и  бумажника  и  не
знал, потерял ли их, или оставил на столе. В бумажнике было триста семьдесят
рублей, и потому нельзя было так оставить этого.
     - Знаете что, Левин, я на этой донской пристяжной проскачу  домой.  Это
будет отлично. А? - говорил он, уже готовясь влезать.
     - Нет, зачем же? - отвечал Левин, рассчитавший, что в  Васеньке  должно
быть не менее шести пудов веса. - Я кучера пошлю.
     Кучер поехал на пристяжной, а Левин стал сам править парой.

IX 

     - Ну, какой же наш маршрут? Расскажи-ка  хорошенько,  -  сказал  Степан
Аркадьич.
     - План следующий:  теперь  мы  едем  до  Гвоздева.  В  Гвоздеве  болото
дупелиное по сю сторону, а за Гвоздевым  идут  чудные  бекасиные  болота,  и
дупеля бывают. Теперь жарко, и  мы  к  вечеру  (двадцать  верст)  приедем  и
возьмем вечернее поле; переночуем, а уже завтра в большие болота.
     - А дорогой разве ничего нет?
     - Есть; но задержимся, и жарко. Есть славные два местечка, да  едва  ли
есть что.
     Левину самому хотелось зайти в эти местечки, но местечки были  от  дома
близкие, он всегда мог взять их, и местечки были маленькие,  -  троим  негде
стрелять.  И  потому  он  кривил  душой,  говоря,  что  едва  ли  есть  что.
Поравнявшись с маленьким болотцем, Левин хотел  проехать  мимо,  но  опытный
охотничий глаз Степана  Аркадьича  тотчас  же  рассмотрел  видную  с  дороги
мочежину.
     - Не заедем ли? - сказал он, указывая на болотце.
     - Левин, пожалуйста! как отлично! - стал просить Васенька Весловский, и
Левин не мог не согласиться.
     Не успели они остановиться, как  собаки,  перегоняя  одна  другую,  уже
летели к болоту.
     - Крак! Ласка!..
     Собаки вернулись.
     - Втроем тесно будет. Я побуду здесь, - сказал Левин, надеясь, что  они
ничего не найдут, кроме чибисов, которые поднялись от собак и, перекачиваясь
на лету, жалобно плакали над болотом.
     - Нет. Пойдемте, Левин, пойдем вместе! - звал Весловский.
     - Право, тесно. Ласка, назад! Ласка! Ведь вам не нужно другой собаки?
     Левин остался у линейки и с завистью  смотрел  на  охотников.  Охотники
прошли все  болотце.  Кроме  курочки  и  чибисов,  из  которых  одного  убил
Васенька, ничего не было в болоте.
     - Ну вот видите, что я не жалел болота, - сказал Левин, - только  время
терять.
     - Нет, все-таки весело.  Вы  видели?  -  говорил  Васенька  Весловский,
неловко влезая на катки с ружьем и чибисом в руках.  -  Как  я  славно  убил
этого! Не правда ли? Ну, скоро ли мы приедем на настоящее?
     Вдруг лошади рванулись, Левин ударился головой о ствол чьего-то  ружья,
и раздался выстрел. Выстрел, собственно, раздался прежде, но так  показалось
Левину. Дело было в том, что Васенька Весловский, спуская  курки,  жал  одну
гашетку, а придерживал другой курок. Заряд влетел в землю, никому не  сделав
вреда. Степан Аркадьич покачал головой и посмеялся укоризненно  Весловскому.
Но Левин не имел духа выговорить ему. Во-первых, всякий упрек  показался  бы
вызванным миновавшею опасностью и шишкой, которая вскочила на лбу у  Левина;
а во-вторых, Весловский был так наивно огорчен сначала и потом  так  смеялся
добродушно и увлекательно их общему переполоху, что нельзя  было  самому  не
смеяться.
     Когда они подъехали ко второму болоту, которое было довольно  велико  и
должно было взять много времени, Левин уговаривал не выходить. Но Весловский
опять упросил его. Опять, так как болото было узко, Левин, как гостеприимный
хозяин, остался у экипажей.
     Прямо с прихода Крак  потянул  к  кочкам.  Васенька  Весловский  первый
побежал за собакой. И не успел  Степан  Аркадьич  подойти,  как  уж  вылетел
дупель.  Весловский  сделал  промах,  и  дупель  пересел  в  некошеный  луг.
Весловскому предоставлен был этот дупель. Крак  опять  нашел  его,  стал,  и
Весловский убил его и вернулся к экипажам.
     - Теперь идите вы, а я побуду с лошадьми, - сказал он.
     Левина  начинала  разбирать  охотничья  зависть.   Он   передал   вожжи
Весловскому и пошел в болото.
     Ласка, уже давно жалобно визжавшая и жаловавшаяся на  несправедливость,
понеслась вперед прямо к надежному, знакомому Левину кочкарнику,  в  который
не заходил Крак.
     - Что ж ты ее не остановишь? - крикнул Степан Аркадьич.
     - Она не спугнет, - отвечал Левин, радуясь на собаку и спеша за нею.
     В поиске Ласки, чем ближе и ближе  она  подходила  к  знакомым  кочкам,
становилось больше и больше серьезности. Маленькая болотная птичка только на
мгновенье развлекла ее. Она сделала один круг пред кочками, начала другой  и
вдруг вздрогнула и замерла.
     - Иди, иди, Стива!  -  крикнул  Левин,  чувствуя,  как  сердце  у  него
начинает  сильнее  биться  и  как  вдруг,  как   будто   какая-то   задвижка
отодвинулась в его напряженном слухе, все звуки,  потеряв  меру  расстояния,
беспорядочно, но ярко стали поражать его. Он слышал шаги Степана  Аркадьича,
принимая их за дальний топот лошадей, слышал хрупкий  звук  оторвавшегося  с
кореньями угла кочки, на которую он наступил, принимая этот  звук  за  полет
дупеля. Слышал тоже сзади недалеко какое-то шлепанье по воде, в  котором  он
не мог дать себе отчета.
     Выбирая место для ноги, он подвигался к собаке.
     - Пиль!
     Не дупель, а бекас вырвался из-под собаки. Левин повел ружьем, но в  то
самое время как он целился,  тот  самый  звук  шлепанья  по  воде  усилился,
приблизился, к к нему присоединился голос Весловского, что-то странно громко
кричавшего. Левин видел, что он  берет  ружьем  сзади  бекаса,  но  все-таки
выстрелил.
     Убедившись в том, что сделан промах,  Левин  оглянулся  и  увидал,  что
лошади с катками уже не на дороге, а в болоте.
     Весловский, желая видеть стрельбу, заехал в болото и увязил лошадей.
     - И черт  его  носит!  -  проговорил  про  себя  Левин,  возвращаясь  к
завязшему экипажу. - Зачем вы поехали? - сухо сказал он ему и, кликнув куче-
ра, принялся выпрастывать лошадей.
     Левину было досадно и то, что ему помешали стрелять, и то, что  увязили
его лошадей, и то, главное, что, для того чтобы выпростать лошадей,  отпрячь
их, ни Степан Аркадьич, ни Весловский не помогали ему и кучеру, так  как  не
имели ни тот, ни другой ни малейшего понятия, в  чем  состоит  запряжка.  Ни
слова не отвечая Васеньке на его уверения, что тут было совсем  сухо,  Левин
молча работал с кучером, чтобы выпростать лошадей.  Но  потом,  разгоревшись
работой и увидав, как старательно усердно Весловский тащил катки  за  крыло,
так что даже отломил его, Левин упрекнул себя за то,  что  он  под  влиянием
вчерашнего чувства был слишком холоден к Весловскому, и постарался особенною
любезностью загладить свою сухость. Когда все было  приведено  в  порядок  и
экипажи выведены на дорогу, Левин велел достать завтрак.
     - Bonne appetit - bonne conscience! Ce poulet va tomber  jusqu'au  fond
de  mes  bottes,  -  говорил  французскую  прибауточку  опять   повеселевший
Васенька, доедая второго цыпленка. - Ну,  теперь  бедствия  наши  кончились;
теперь пойдет все благополучно. Только я  за  свою  вину  обязан  сидеть  на
козлах. Не правда ли? А? Нет,  нет,  я  Автомедон.  Посмотрите,  как  я  вас
довезу!- отвечал он, не пуская вожжи, когда Левин просил его пустить кучера.
- Нет, я должен свою вину искупить, и  мне  прекрасно  на  козлах.  -  И  он
поехал.
     Левин боялся немного, что он замучает лошадей, особенно левого, рыжего,
которого он не умел держать; но невольно он подчинялся его  веселью,  слушал
романсы, которые Весловский,  сидя  на  козлах,  распевал  всю  дорогу,  или
рассказы и представления в лицах, как  надо  править  по-английски  four  in
hand; и они все после завтрака в самом веселом расположении духа доехали  до
Гвоздевского болота.

X 

     Васенька так шибко гнал лошадей, что  они  приехали  к  болоту  слишком
рано, так что было еще жарко.
     Подъехав к серьезному болоту,  главной  цели  поездки,  Левин  невольно
подумывал о том, как бы ему избавиться от  Васеньки  и  ходить  без  помехи.
Степан Аркадьич, очевидно,  желал  того  же,  и  на  его  лице  Левин  видел
выражение озабоченности, которое всегда бывает у  настоящего  охотника  пред
началом охоты, и некоторой свойственной ему добродушной хитрости.
     - Как же мы пойдем? Болото отличное,  я  вижу,  и  ястреба',  -  сказал
Степан Аркадьич, указывая на двух вившихся над осокой больших  птиц.  -  Где
ястреба', там наверное и дичь есть.
     - Ну вот видите ли,  господа,  -  сказал  Левин,  с  несколько  мрачным
выражением подтягивая сапоги и осматривая пистоны на  ружье.  -  Видите  эту
осоку? -  Он  указал  на  темневший  черною  зеленью  островок  в  огромном,
раскинувшемся по правую сторону реки, до половины скошенном мокром  луге.  -
Болото начинается вот здесь, прямо пред нами, видите - где  зеленее.  Отсюда
оно идет направо, где лошади ходят; там кочки, дупеля бывают; и кругом  этой
осоки вон до того ольшаника и до самой мельницы. Вон там, видишь, где залив.
Это лучшее место. Там я раз семнадцать бекасов убил. Мы разойдемся  с  двумя
собаками в разные стороны и там у мельницы сойдемся.
     - Ну, кто ж направо, кто налево? - спросил Степан Аркадьич.  -  Направо
шире, идите вы вдвоем, а я налево, - беззаботно как будто сказал он.
     -  Прекрасно!  мы  его  обстреляем!  Ну,  пойдем,  пойдем!-   подхватил
Васенька.
     Левину нельзя было не согласиться, и они разошлись.
     Только что они вошли в болото, обе собаки вместе заискали и потянули  к
ржавчине. Левин знал этот поиск Ласки, осторожный и неопределенный; он  знал
и место и ждал табунка бекасов.
     - Весловский, рядом, рядом идите! - замирающим  голосом  проговорил  он
плескавшемуся сзади по  воде  товарищу,  направление  ружья  которого  после
нечаянного выстрела на Колпенском болоте невольно интересовало Левина.
     - Нет, я вас не буду стеснять, вы обо мне не думайте.
     Но Левин невольно думал и вспоминал слова  Кити,  когда  она  отпускала
его: "Смотрите, не застрелите друг друга". Ближе и ближе  подходили  собаки,
минуя одна другую, каждая ведя свою нить; ожидание бекаса было  так  сильно,
что чмоканье своего каблука,  вытаскиваемого  изо  ржавчины,  представлялось
Левину криком бекаса, и он схватывал и сжимал приклад ружья.
     Бац! Бац! - раздалось у него над ухом. Это Васенька выстрелил  в  стадо
уток, которые вились над болотом и далеко не в меру налетели в это время  на
охотников. Не успел  Левин  оглянуться,  как  чмокнул  один  бекас,  другой,
третий, и еще штук восемь поднялось один за другим.
     Степан Аркадьич срезал одного в тот  самый  момент,  как  он  собирался
начать свои зигзаги, и бекас комочком упал в трясину. Облонский  неторопливо
повел за другим, еще низом летевшим к осоке, и вместе со звуком  выстрела  и
этот бекас упал; и видно было, как он выпрыгивал из скошенной  осоки,  биясь
уцелевшим белым снизу крылом.
     Левин не был так счастлив: он ударил первого бекаса  слишком  близко  и
промахнулся; повел за ним, когда он уже стал подниматься,  но  в  это  время
вылетел еще один из-под ног и развлек его, и он сделал другой промах.
     Покуда заряжали ружья,  поднялся  еще  бекас,  и  Весловский,  успевший
зарядить другой раз, пустил по воде еще  два  заряда  мелкой  дроби.  Степан
Аркадьич подобрал своих бекасов и блестящими глазами взглянул на Левина.
     - Ну, теперь расходимся, - сказал Степан  Аркадьич  и,  прихрамывая  на
левую ногу и держа  ружье  наготове  и  посвистывая  собаке,  пошел  в  одну
сторону. Левин с Весловским пошли в другую.
     С Левиным всегда бывало так, что, когда первые выстрелы были  неудачны,
он горячился, досадовал и стрелял  целый  день  дурно.  Так  было  и  нынче.
Бекасов  оказалось  очень  много.  Из-под  собаки,  из-под   ног   охотников
беспрестанно вылетали бекасы, и Левин мог бы поправиться; но чем  больше  он
стрелял, тем больше срамился пред Весловским, весело палившим в меру и не  в
меру, ничего не убивавшим и нисколько этим не смущавшимся. Левин  торопился,
не выдерживал, горячился все больше и больше  и  дошел  до  того  уже,  что,
стреляя, почти не надеялся, что убьет. Казалось, и Ласка понимала  это.  Она
ленивее стала искать и точно с недоумением  или  укоризною  оглядывалась  на
охотников. Выстрелы следовали за  выстрелами.  Пороховой  дым  стоял  вокруг
охотников, а в большой, просторной сетке ягдташа были только три  легонькие,
маленькие бекаса. И то один из них был убит Весловским и один  общий.  Между
тем по другой стороне болота слышались не частые, но, как  Левину  казалось,
значительные выстрелы Степана Аркадьича, причем почти за  каждым  слышалось:
"Крак, Крак, апорт!"
     Это еще более волновало Левина. Бекасы не переставая вились  в  воздухе
над осокой. Чмоканье по земле и карканье в вышине не умолкая были слышны  со
всех сторон; поднятые прежде и носившиеся в  воздухе  бекасы  садились  пред
охотниками. Вместо двух ястребов теперь  десятки  их  с  писком  вились  над
болотом.
     Пройдя бо'льшую половину болота, Левин с Весловским добрались  до  того
места, по которому длинными полосками, упирающимися в  осоку,  был  разделен
мужицкий покос, отмеченный  где  протоптанными  полосками,  где  прокошенным
рядком. Половина из этих полос была уже скошена.
     Хотя по нескошенному было мало надежды найти  столько  же,  сколько  по
скошенному, Левин обещал Степану Аркадьичу сойтись с ним и  пошел  со  своим
спутником дальше по прокошенным и непрокошенным полосам.
     - Эй, охотники! - прокричал им один из мужиков, сидевших у  отпряженной
телеги, - иди с нами полудновать! Вино пить!
     Левин оглянулся.
     - Иди, ничаво! - прокричал с красным  лицом  веселый  бородатый  мужик,
осклабляя белые зубы и поднимая зеленоватый, блестящий на солнце штоф.
     - Qu'est ce qu'ils disent? - спросил Весловский.
     - Зовут водку пить. Они, верно, луга делили.  Я  бы  выпил,  -  не  без
хитрости сказал Левин, надеясь, что Весловский соблазнится водкой и уйдет  к
ним.
     - Зачем же они угощают?
     - Так, веселятся. Право, подойдите к ним. Вам интересно.
     - Allons, c'est curieux.
     - Идите, идите, вы найдете дорогу  на  мельницу!  -  крикнул  Левин  и,
оглянувшись, с удовольствием увидел, что Весловский, нагнувшись и спотыкаясь
усталыми ногами и держа ружье  в  вытянутой  руке,  выбирался  из  болота  к
мужикам.
     - Иди и ты!- кричал мужик на Левина. - Нябось! Закусишь пирожка! Во!
     Левину сильно хотелось выпить водки и съесть кусок хлеба. Он ослабел  и
чувствовал, что насилу выдирает заплетающиеся  ноги  из  трясины,  и  он  на
минуту был в сомненье. Но собака стала. И тотчас вся усталость исчезла, и он
легко пошел по трясине к собаке. Из-под ног его вылетел бекас; он  ударил  и
убил, - собака продолжала стоять. "Пиль!"  Из-под  собаки  поднялся  другой.
Левин выстрелил. Но день был  несчастный;  он  промахнулся,  и  когда  пошел
искать убитого, то не нашел и его. Он излазил всю осоку, но Ласка не верила,
что он убил, и, когда он посылал ее искать, притворялась, что  ищет,  но  не
искала.
     И без Васеньки,  которого  Левин  упрекал  в  своей  неудаче,  дело  не
поправилось. Бекасов было много и тут, но Левин делал промах за промахом.
     Косые лучи солнца были еще жарки; платье, насквозь промокшее  от  пота,
липло к телу; левый сапог, полный воды, был тяжел и чмокал; по  испачканному
пороховым осадком лицу каплями скатывался пот; во рту была  горечь,  в  носу
запах пороха и ржавчины, в ушах неперестающее чмоканье бекасов;  до  стволов
нельзя было дотронуться,  так  они  разгорелись;  сердце  стучало  быстро  и
коротко;  руки  тряслись  от  волнения,  и  усталые   ноги   спотыкались   и
переплетались по кочкам и трясине; но  он  все  ходил  и  стрелял.  Наконец,
сделав постыдный промах, он бросил наземь ружье и шляпу.
     "Нет, надо опомниться!" - сказал он себе.  Он  поднял  ружье  и  шляпу,
подозвал к ногам Ласку и вышел из болота. Выйдя на сухое, он сел  на  кочку,
разулся, вылил воду из сапога, потом подошел к  болоту,  напился  со  ржавым
вкусом воды,  намочил  разгоревшиеся  стволы  и  обмыл  себе  лицо  и  руки.
Освежившись, он двинулся опять к тому месту, куда пересел бекас,  с  твердым
намерением не горячиться.
     Он хотел быть спокойным, но было то  же.  Палец  его  прижимал  гашетку
прежде, чем он брал на цель птицу. Все шло хуже и хуже.
     У него было только пять штук в ягдташе, когда  он  вышел  из  болота  к
ольшанику, где должен был сойтись со Степаном Аркадьичем.
     Прежде чем увидать Степана Аркадьича,  он  увидал  его  собаку.  Из-под
вывороченного корня ольхи выскочил Крак, весь  черный  от  вонючей  болотной
тины, и с видом победителя обнюхался с Лаской. За Краком показалась  в  тени
ольх  и  статная  фигура  Степана  Аркадьича.  Он  шел  навстречу   красный,
распотевший, с расстегнутым воротом, все так же прихрамывая.
     - Ну, что? Вы палили много! - сказал он, весело улыбаясь.
     - А ты? - спросил Левин. Но спрашивать было не нужно, потому что он уже
видел полный ягдташ.
     - Да ничего.
     У него было четырнадцать штук.
     - Славное болото. Тебе, верно, Весловский мешал. Двум с  одною  собакой
неловко, - сказал Степан Аркадьич, смягчая свое торжество.

XI 

     Когда Левин со Степаном Аркадьичем пришли в  избу  мужика,  у  которого
всегда останавливался Левин, Весловский уже был там. Он сидел в средине избы
и, держась обеими руками за лавку, с  которой  его  стаскивал  солдат,  брат
хозяйки, за облитые тиной сапоги, смеялся своим заразительно веселым смехом.
     - Я только что пришел. Ils ont ete charmants. Представьте себе, напоили
меня, накормили. Какой хлеб, это  чудо!  Delicieux!  И  водка  -  я  никогда
вкуснее не пил! И ни за что не хотели взять  деньги.  И  все  говорили:  "не
обсудись", как-то.
     - Зачем же деньги брать?  Они  вас,  значит,  поштовали.  Разве  у  них
продажная водка? - сказал солдат,  стащив,  наконец,  с  почерневшим  чулком
намокший сапог.
     Несмотря на нечистоту избы, загаженной сапогами охотников  и  грязными,
облизывавшимися  собаками,  на  болотный  и  пороховой  запах,  которым  она
наполнилась, и  на  отсутствие  ножей  и  вилок,  охотники  напились  чаю  и
поужинали с таким вкусом, как едят только на охоте.  Умытые  и  чистые,  они
пошли в подметенный сенной сарай, где кучера приготовили господам постели.
     Хотя уж смерклось, никому из охотников не хотелось спать.
     Поколебавшись между воспоминаниями и рассказами о стрельбе, о  собаках,
о прежних охотах, разговор напал на заинтересовавшую всех  тему.  По  случаю
несколько раз уже повторяемых выражений восхищения Васеньки о прелести этого
ночлега и запаха  сена,  о  прелести  сломанной  телеги  (ему  она  казалась
сломанною,  потому  что  была  снята  с  передков),  о  добродушии  мужиков,
напоивших его водкой, о собаках,  лежавших  каждая  у  ног  своего  хозяина,
Облонский рассказал про прелесть охоты у Мальтуса, на которой он был прошлым
летом.  Мальтус  был  известный  железнодорожный  богач.   Степан   Аркадьич
рассказывал, какие у этого  Мальтуса  были  в  Тверской  губернии  откуплены
болота, и  как  сбережены,  и  о  том,  какие  экипажи,  догкарты,  подвезли
охотников, и какая палатка с завтраком была раскинута у болота.
     - Не понимаю тебя, - сказал Левин, поднимаясь на своем сене, - как тебе
не противны эти люди. Я понимаю, что завтрак с  лафитом  очень  приятен,  но
неужели тебе не противна именно эта роскошь? Все эти люди, как  прежде  наши
откупщики, наживают деньги так, что при наживе заслуживают презрение  людей,
пренебрегают этим  презрением,  а  потом  бесчестно  нажитым  откупаются  от
прежнего презрения.
     -  Совершенно  справедливо!  -   отозвался   Васенька   Весловский.   -
Совершенно. Разумеется, Облонский делает это из bonhomie, а другие  говорят:
"Облонский ездит..."
     - Нисколько, - Левин слышал, что Облонский улыбался, говоря  это,  -  я
просто не считаю его более бесчестным, чем кого бы то  ни  было  из  богатых
купцов и дворян. И те и эти нажили одинаково трудом и умом.
     - Да, но каким  трудом?  Разве  это  труд,  чтобы  добыть  концессию  и
перепродать?
     - Разумеется, труд. Труд в том смысле, что если  бы  не  было  его  или
других ему подобных, то и дорог бы не было.
     - Но труд не такой, как труд мужика или ученого.
     - Положим, но труд в том смысле, что деятельность его дает результат  -
дорогу. Но ведь ты находишь, что дороги бесполезны.
     - Нет, это другой вопрос; я готов признать, что они полезны. Но  всякое
приобретение, не соответственное положенному труду, нечестно.
     - Да кто ж определит соответствие?
     - Приобретение нечестным путем, хитростью, -  сказал  Левин,  чувствуя,
что он не умеет ясно определить черту между честным и бесчестным, - так, как
приобретение банкирских контор, - продолжал  он.  -  Это  зло,  приобретение
громадных состояний без труда, как это было при откупах,  только  переменило
форму. Le roi est mort, vive le roi! Только что  успели  уничтожить  откупа,
как явились железные дороги, банки: тоже нажива без труда.
     - Да, это все, может быть, верно и остроумно... Лежать, Крак! - крикнул
Степан Аркадьич  на  чесавшуюся  и  ворочавшую  все  сено  собаку,  очевидно
уверенный в справедливости своей темы и потому спокойно и неторопливо. -  Но
ты не определил черты между честным и бесчестным трудом. То, что  я  получаю
жалованья больше, чем мой столоначальник, хотя он лучше меня знает  дело,  -
это бесчестно?
     - Я не знаю.
     - Ну, так я тебе скажу: то, что ты получаешь за свой труд  в  хозяйстве
лишних, положим, пять тысяч, а наш хозяин мужик, как бы он ни  трудился,  не
получит больше пятидесяти рублей, точно так же  бесчестно,  как  то,  что  я
получаю больше столоначальника  и  что  Мальтус  получает  больше  дорожного
мастера. Напротив, я вижу какое-то  враждебное,  ни  на  чем  не  основанное
отношение общества к этим людям, и мне кажется, что тут зависть...
     - Нет, это несправедливо, - сказал Весловский, - зависти не может быть,
а что-то есть нечистое в этом деле.
     - Нет, позволь, - продолжал Левин. - Ты  говоришь,  что  несправедливо,
что я  получу  пять  тысяч,  а  мужик  пятьдесят  рублей:  это  правда.  Это
несправедливо, и я чувствую это, но...
     - Оно в самом деле. За что мы едим, пьем, охотимся, ничего не делаем, а
он вечно, вечно в труде? - сказал Васенька Весловский, очевидно в первый раз
в жизни ясно подумав об этом и потому вполне искренно.
     - Да, ты чувствуешь, но ты не  отдаешь  ему  своего  именья,  -  сказал
Степан Аркадьич, как будто нарочно задиравший Левина.
     В последнее время между  двумя  свояками  установилось  как  бы  тайное
враждебное отношение: как будто с тех пор, как они были женаты  на  сестрах,
между ними возникло соперничество в том, кто лучше  устроил  свою  жизнь,  и
теперь эта враждебность  выражалась  в  начавшем  принимать  личный  оттенок
разговоре.
     - Я не отдаю потому, что никто этого от меня не требует, и  если  бы  я
хотел, то мне нельзя отдать, - отвечал Левин, - и некому.
     - Отдай этому мужику; он не откажется.
     - Да, но как же я отдам ему? Поеду с ним и совершу купчую?
     - Я не знаю; но если ты убежден, что ты не имеешь права...
     - Я вовсе не убежден. Я, напротив, чувствую, что не имею права  отдать,
что у меня есть обязанности и к земле и к семье.
     - Нет, позволь; но если ты считаешь, что это неравенство несправедливо,
то почему же ты не действуешь так.
     - Я и действую, только отрицательно,  в  том  смысле,  что  я  не  буду
стараться увеличить ту разницу положения, которая существует  между  мною  и
им.
     - Нет, уж извини меня; это парадокс.
     - Да, это что-то софистическое объяснение, - подтвердил  Весловский.  -
А! хозяин, - сказал он мужику, который, скрипя воротами, входил в  сарай.  -
Что, не спишь еще?
     - Нет, какой сон! Я думал, господа наши спят,  да  слышу  гуторят.  Мне
крюк взять тута. Не укусит она?  -  прибавил  он,  осторожно  ступая  босыми
ногами.
     - А ты где же спать будешь?
     - Мы в ночное.
     - Ах, какая ночь! - сказал Весловский, глядя на видневшиеся при  слабом
свете зари в большой раме отворенных теперь ворот край  избы  и  отпряженных
катков. - Да слушайте, это женские голоса поют  и,  право,недурно.  Это  кто
поет, хозяин?
     - А это дворовые девки, тут рядом.
     - Пойдемте погуляем! Ведь не заснем. Облонский, пойдем!
     - Как бы это и лежать и пойти,  -  потягиваясь,  отвечал  Облонский.  -
Лежать отлично.
     - Ну, я один пойду, - живо вставая и обуваясь, сказал Весловский. -  До
свиданья, господа. Если весело, я вас позову. Вы меня дичью угощали, и я вас
не забуду.
     - Не правда ли, славный малый? -  сказал  Облонский,  когда  Весловский
ушел и мужик за ним затворил ворота.
     - Да, славный, - ответил Левин, продолжая думать о предмете только  что
бывшего разговора. Ему казалось, что он, насколько умел, ясно высказал  свои
мысли и чувства, а между тем оба они, люди  неглупые  и  искренние,  в  один
голос сказали, что он утешается софизмами. Это смущало его.
     - Так так-то,  мой  друг.  Надо  одно  из  двух:  или  признавать,  что
настоящее устройство общества справедливо, и тогда  отстаивать  свои  права;
или признаваться, что пользуешься несправедливыми преимуществами,  как  я  и
делаю, и пользоваться ими с удовольствием.
     - Нет, если бы это было несправедливо, ты бы не мог пользоваться  этими
благами с удовольствием, по крайней мере я не мог  бы.  Мне,  главное,  надо
чувствовать, что я не виноват.
     - А что, в самом деле, не пойти ли? - сказал Степан Аркадьич,  очевидно
устав от напряжения мысли. - Ведь не заснем. Право, пойдем!
     Левин не отвечал. Сказанное  ими  в  разговоре  слово  о  том,  что  он
действует справедливо только в отрицательном смысле, занимало его.  "Неужели
только отрицательно можно быть справедливым?" - спрашивал он себя.
     - Однако как сильно пахнет  свежее  сено!  -  сказал  Степан  Аркадьич,
приподнимаясь. - Не засну ни за что. Васенька  что-то  затеял  там.  Слышишь
хохот и его голос? Не пойти ли? Пойдем!
     - Нет, я не пойду, - отвечал Левин.
     - Неужели ты это тоже из принципа? - улыбаясь, сказал Степан  Аркадьич,
отыскивая в темноте свою фуражку.
     - Не из принципа, а зачем я пойду?
     - А знаешь, ты себе наделаешь бед,  -  сказал  Степан  Аркадьич,  найдя
фуражку и вставая.
     - Отчего?
     - Разве я не вижу, как ты себя поставил с женою? Я слышал,  как  у  вас
вопрос первой важности - поедешь ли ты, или нет на два дня на охоту. Все это
хорошо как идиллия, но на целую жизнь этого не хватит. Мужчина  должен  быть
независим, у него есть свои мужские интересы. Мужчина должен быть мужествен,
- сказал Облонский, отворяя ворота.
     - То есть что же? Пойти  ухаживать  за  дворовыми  девками?  -  спросил
Левин.
     - Отчего же и не пойти, если весело. Ca ne tire pas a consequence. Жене
моей от этого не хуже будет, а  мне  будет  весело.  Главное  дело  -  блюди
святыню дома. В доме чтобы ничего не было. А рук себе не завязывай.
     - Может быть, - сухо сказал Левин и повернулся на бок.  -  Завтра  рано
надо идти, и я не бужу никого, а иду на рассвете.
     -  Messieurs,  venez   vite!   -   послышался   голос   возвратившегося
Весловского. - Charmante! Это я открыл. Charmante, совершенная Гретхен, и мы
с ней уж познакомились.  Право,  прехорошенькая!-  рассказывал  он  с  таким
одобряющим видом, как будто именно для него сделана она была хорошенькою,  и
он был доволен тем, кто приготовил это для него.
     Левин притворился спящим, а Облонский, надев туфли  и  закурив  сигару,
пошел из сарая, и скоро голоса их затихли.
     Левин долго не мог спать. Он слышал, как его лошади жевали сено,  потом
как хозяин со старшим малым собирался и уехал в ночное;  потом  слышал,  как
солдат укладывался спать с другой стороны  сарая  с  племянником,  маленьким
сыном хозяина; слышал, как мальчик  тоненьким  голоском  сообщил  дяде  свое
впечатление о собаках, которые  казались  мальчику  страшными  и  огромными;
потом как мальчик расспрашивал, кого будут ловить эти собаки, и  как  солдат
хриплым и сонным голосом говорил ему, что завтра охотники пойдут в болото  и
будут палить из ружей, и как потом, чтоб отделаться от вопросов мальчика, он
сказал: "Спи, Васька, спи, а  то  смотри",  и  скоро  сам  захрапел,  и  все
затихло; только слышно было  ржание  лошадей  и  каркание  бекаса.  "Неужели
только отрицательно? - повторил он себе. - Ну и что ж? Я не виноват".  И  он
стал думать о завтрашнем дне.
     "Завтра пойду рано утром  и  возьму  на  себя  не  горячиться.  Бекасов
пропасть. И дупеля есть. А приду домой, записка от Кити. Да, Стива, пожалуй,
и прав: я не  мужествен  с  нею,  я  обабился...  Но  что  ж  делать!  Опять
отрицательно!"
     Сквозь сон он услыхал  смех  и  веселый  говор  Весловского  и  Степана
Аркадьича. Он на  мгновенье  открыл  глаза:  луна  взошла,  и  в  отворенных
воротах, ярко освещенные лунным светом,  они  стояли,  разговаривая.  Что-то
Степан Аркадьич говорил про свежесть девушки,  сравнивая  ее  с  только  что
вылупленным свежим орешком, и что-то Весловский, смеясь своим  заразительным
смехом, повторял, вероятно сказанные ему мужиком слова: "Ты своей как  можно
домогайся!" Левин сквозь сон проговорил:
     - Господа, завтра чем свет! - и заснул.

XII 

     Проснувшись  на  ранней  заре,  Левин  попробовал   будить   товарищей.
Васенька, лежа на животе и вытянув одну ногу в чулке, спал так  крепко,  что
нельзя было от него добиться ответа. Облонский сквозь сон отказался идти так
рано. Даже и Ласка, спавшая, свернувшись  кольцом,  в  краю  сена,  неохотно
встала и лениво, одну за другой, вытягивала и расправляла свои задние  ноги.
Обувшись, взяв ружье и осторожно отворив скрипучую дверь сарая, Левин  вышел
на улицу. Кучера спали у экипажей, лошади дремали. Одна  только  лениво  ела
овес, раскидывая его храпом по колоде. На дворе еще было серо.
     - Что рано так поднялся, касатик? - дружелюбно, как к  старому  доброму
знакомому, обратилась к нему вышедшая из избы хозяйка.
     - Да на охоту, тетушка. Тут пройду на болото?
     - Прямо задами; нашими гумнами, милый  человек,  да  коноплями;  стежка
там.
     Осторожно шагая босыми загорелыми ногами, старуха  проводила  Левина  и
откинула ему загородку у гумна.
     - Прямо так и стеганешь в болото. Наши ребята туда вечор погнали.
     Ласка весело бежала впереди по тропинке;  Левин  шел  за  нею  быстрым,
легким шагом, беспрестанно поглядывая на небо. Ему хотелось, чтобы солнце не
взошло прежде, чем он дойдет до болота. Но солнце  не  мешкало.  Месяц,  еще
светивший, когда  он  выходил,  теперь  только  блестел,  как  кусок  ртути;
утреннюю зарницу, которую прежде нельзя было не  видеть,  теперь  надо  было
искать; прежде неопределенные пятна на дальнем поле  теперь  уже  ясно  были
видны. Это были ржаные копны. Невидная  еще  без  солнечного  света  роса  в
душистой высокой конопле, из которой выбраны были уже замашки, мочила ноги и
блузу Левина выше пояса. В  прозрачной  тишине  утра  слышны  были  малейшие
звуки. Пчелка со свистом пули пролетела мимо уха Левина.  Он  пригляделся  и
увидел еще другую и третью. Все они вылетали из-за плетня  пчельника  и  над
коноплей скрывались по направлению к болоту. Стежка вывела прямо  в  болото.
Болото можно было узнать по пара'м, которые поднимались из  него  где  гуще,
где реже, так что осока и ракитовые кустики,  как  островки,  колебались  на
этом паре. На краю болота и дороги мальчишки  и  мужики,  стерегшие  ночное,
лежали и пред зарей все спали под кафтанами.  Недалеко  от  них  ходили  три
спутанные лошади. Одна из них гремела кандалами. Ласка шла рядом с хозяином,
просясь вперед и оглядываясь. Пройдя спавших мужиков и поравнявшись с первою
мочежинкой, Левин осмотрел пистоны и пустил собаку. Одна из  лошадей,  сытый
бурый третьяк, увидав собаку, шарахнулся и, подняв хвост, фыркнул. Остальные
лошади тоже испугались и, спутанными  ногами  шлепая  по  воде  и  производя
вытаскиваемыми из густой глины копытами звук, подобный  хлопанью,  запрыгали
из  болота.  Ласка  остановилась,  насмешливо   посмотрев   на   лошадей   и
вопросительно на Левина. Левин погладил Ласку и посвистал в знак  того,  что
можно начинать.
     Ласка весело и озабоченно побежала по колеблющейся под нею трясине.
     Вбежав в болото, Ласка тотчас же среди знакомых  ей  запахов  кореньев,
болотных трав, ржавчины и чуждого  запаха  лошадиного  помета  почувствовала
рассеянный по всему этому  месту  запах  птицы,  той  самой  пахучей  птицы,
которая более всех других волновала ее. Кое-где по моху и лопушкам  болотным
запах этот был очень силен, но  нельзя  было  решить,  в  какую  сторону  он
усиливался и ослабевал. Чтобы найти направление, надо было отойти дальше под
ветер. Не чувствуя движения своих ног, Ласка напряженным галопом, таким, что
при каждом прыжке она могла  остановиться,  если  встретится  необходимость,
поскакала направо прочь от  дувшего  с  востока  предрассветного  ветерка  и
повернулась на ветер. Вдохнув  в  себя  воздух  расширенными  ноздрями,  она
тотчас же почувствовала, что не следы только, а она сами были тут, пред нею,
и не один, а много. Ласка уменьшила быстроту бега.  Они  были  тут,  но  где
именно, она не могла еще определить. Чтобы найти это самое место, она начала
уже круг, как вдруг голос хозяина развлек ее. "Ласка!  тут!"  -  сказал  он,
указывая ей в другую сторону. Она  постояла,  спрашивая  его,  не  лучше  ли
делать,  как  она  начала.  Но  он  повторил  приказанье  сердитым  голосом,
показывая в залитый водою кочкарник, где ничего не могло быть. Она послушала
его,  притворяясь,  что  ищет,  чтобы  сделать  ему  удовольствие,  излазила
кочкарник и вернулась к прежнему месту и тотчас же опять  почувствовала  их.
Теперь, когда он не мешал ей, она знала, что делать, и, не  глядя  себе  под
ноги и с  досадой  спотыкаясь  по  высоким  кочкам  и  попадая  в  воду,  но
справляясь гибкими, сильными ногами, начала круг,  который  все  должен  был
объяснить ей. Запах их все сильнее и сильнее,  определеннее  и  определеннее
поражал ее, и вдруг ей вполне стало ясно, что  один  из  них  тут,  за  этою
кочкой, в пяти шагах пред нею, и она остановилась и замерла всем  телом.  На
своих низких ногах она ничего не могла видеть пред собой, но она  по  запаху
знала, что он сидел не далее пяти шагов. Она стояла,  все  больше  и  больше
ощущая его и наслаждаясь ожиданием.  Напруженный  хвост  ее  был  вытянут  и
вздрагивал  только  в  самом  кончике.  Рот  ее  был  слегка  раскрыт,   уши
приподняты. Одно ухо заворотилось еще на бегу, и она  тяжело,  но  осторожно
дышала и еще осторожнее оглянулась, больше глазами, чем головой, на хозяина.
Он, с его привычным ей лицом, но всегда страшными глазами, шел,  спотыкаясь,
по кочкам, и необыкновенно тихо, как ей казалось. Ей казалось,  что  он  шел
тихо, а он бежал.
     Заметив тот особенный поиск Ласки, когда она прижималась вся  к  земле,
как будто загребала большими шагами задними ногами, и слегка раскрывала рот,
Левин понял, что она тянула по дупелям, и, в душе  помолившись  богу,  чтобы
был успех, особенно на первую птицу, подбежал к ней. Подойдя к  ней  вплоть,
он стал с своей высоты смотреть пред собою и  увидал  глазами  то,  что  она
видела носом. В проулочке между кочками на одной виднелся  дупель.  Повернув
голову, он прислушивался. Потом, чуть расправив и опять сложив  крылья,  он,
неловко вильнув задом, скрылся за угол.
     - Пиль, пиль, - крикнул Левин, толкая в зад Ласку.
     "Но я не могу идти, - думала Ласка. - Куда я пойду? Отсюда  я  чувствую
их, а если я двинусь вперед, я ничего не пойму, где они и кто они".  Но  вот
он толкнул ее коленом и взволнованными шепотом проговорил:  "Пиль,  Ласочка,
пиль!"
     "Ну, так если он хочет этого, я сделаю, но я за  себя  уже  не  отвечаю
теперь", - подумала она и со всех ног  рванулась  вперед  между  кочек.  Она
ничего уже не чуяла теперь и только видела и слышала, ничего не понимая.
     В десяти шагах  от  прежнего  места  с  жирным  хорканьем  и  особенным
дупелиным выпуклым звуком крыльев поднялся один дупель. И вслед за выстрелом
тяжело шлепнулся белою грудью о мокрую трясину. Другой не дождался  и  сзади
Левина поднялся без собаки.
     Когда Левин повернулся к нему, он был уже  далеко.  Но  выстрел  достал
его. Пролетев шагов двадцать, второй дупель поднялся кверху колом и кубарем,
как брошенный мячик, тяжело упал на сухое место.
     "Вот это будет толк!- думал Левин, запрятывая в ягдташ теплых и  жирных
дупелей. - А, Ласочка, будет толк?"
     Когда Левин, зарядив ружье, тронулся дальше,  солнце,  хотя  еще  и  не
видное за тучками, уже взошло. Месяц, потеряв весь блеск, как облачко, белел
на небе; звезд не видно было уже ни одной. Мочежинки,  прежде  серебрившиеся
росой, теперь золотились. Ржавчина была вся янтарная. Синева трав перешла  в
желтоватую зелень. Болотные птички копошились на блестящих росою  и  клавших
длинную тень кустиках у ручья. Ястреб проснулся и сидел на копне, с боку  на
бок поворачивая голову, недовольно глядя на болото. Галки летели в  поле,  и
босоногий мальчишка уже подгонял лошадей к  поднявшемуся  из-под  кафтана  и
почесывавшемуся старику. Дым от  выстрелов,  как  молоко,  белел  по  зелени
травы.
     Один из мальчишек подбежал к Левину.
     - Дяденька, утки вчера туто были! - прокричал он ему  и  пошел  за  ним
издалека.
     И Левину, в виду  этого  мальчика,  выражавшего  свое  одобрение,  было
вдвойне приятно убить еще тут же раз за разом трех бекасов.

XIII 

     Охотничья примета, что если не упущен первый зверь и первая  птица,  то
поле будет счастливо, оказалась справедливою.
     Усталый, голодный, счастливый, Левин в десятом часу утра, исходив верст
тридцать, с девятнадцатью штуками красной дичи и  одною  уткой,  которую  он
привязал за пояс, так как она уже не влезала в ягдташ, вернулся на квартиру.
Товарищи его уж давно проснулись и успели проголодаться и позавтракать.
     - Постойте, постойте,  я  знаю,  что  девятнадцать,  -  говорил  Левин,
пересчитывая во второй раз не имеющих того  значительного  вида,  какой  они
имели, когда вылетали, скрючившихся и ссохшихся,  с  запекшеюся  кровью,  со
свернутыми набок головками дупелей и бекасов.
     Счет был верен,  и  зависть  Степана  Аркадьича  была  приятна  Левину.
Приятно ему было  еще  то,  что,  вернувшись  на  квартиру,  он  застал  уже
приехавшего посланного от Кити с запиской.
     "Я совсем здорова и весела. Если ты за меня боишься, то можешь быть еще
более спокоен, чем прежде. У меня новый телохранитель, Марья Власьевна  (это
была акушерка, новое, важное лицо в семейной  жизни  Левина).  Она  приехала
меня проведать. Нашла меня совершенно здоровою, и мы оставили ее  до  твоего
приезда. Все веселы, здоровы, и ты, пожалуйста, не торопись,  а  если  охота
хороша, останься еще день".
     Эти две радости, счастливая охота и записка от жены, были  так  велики,
что две случившиеся после этого маленькие  неприятности  прошли  для  Левина
легко. Одна состояла в том, что рыжая  пристяжная,  очевидно  переработавшая
вчера, не ела корма и была скучна. Кучер говорил, что она надорвана.
     - Вчера загнали, Константин Дмитрич, - говорил он.  -  Как  же,  десять
верст непутем гнали!
     Другая  неприятность,  расстроившая  в  первую   минуту   его   хорошее
расположение духа, но над которою он после много смеялся,  состояла  в  том,
что из всей провизии, отпущенной  Кити  в  таком  изобилии,  что,  казалось,
нельзя было ее доесть в неделю, ничего не осталось.  Возвращаясь  усталый  и
голодный с охоты, Левин так определенно мечтал о пирожках,  что,  подходя  к
квартире, он уже слышал запах и вкус их во рту,  как  Ласка  чуяла  дичь,  и
тотчас велел Филиппу подать себе. Оказалось, что не только  пирожков,  но  и
цыплят уже не было.
     - Ну уж аппетит! - сказал Степан Аркадьич смеясь, указывая на  Васеньку
Весловского. - Я не страдаю недостатком аппетита, но это удивительно...
     - Ну, что ж делать! - сказал Левин,  мрачно  глядя  на  Весловского.  -
Филипп, так говядины дай.
     - Говядину скушали, я кость собакам отдал, - отвечал Филипп.
     Левину было так обидно, что он с досадой сказал:
     - Хоть бы чего-нибудь мне оставили!- и ему захотелось плакать.
     - Так выпотроши же дичь, - сказал он дрожащим голосом Филиппу, стараясь
не смотреть на Васеньку, - и наложи крапивы. А мне спроси хоть молока.
     Уже потом, когда он наелся молока, ему стало совестно  за  то,  что  он
высказал досаду чужому человеку, и  он  стал  смеяться  над  своим  голодным
озлоблением.
     Вечером еще сделали поле, в которое и Весловский убил несколько штук, и
в ночь вернулись домой.
     Обратный путь был так же весел, как и путь туда. Весловский то пел,  то
вспоминал с наслаждением свои похождения у мужиков, угостивших его водкой  и
сказавших ему: "Не  обсудись";  то  свои  ночные  похождения  с  орешками  и
дворовою девушкой и мужиком, который спрашивал его, женат ли он,  и,  узнав,
что он не женат, сказал ему: "А ты на чужих жен  не  зарься,  а  пуще  всего
домогайся, как бы свою завести". Эти слова особенно смешили Весловского.
     - Вообще я ужасно доволен нашею поездкой. А вы, Левин?
     - Я очень доволен, - искренно говорил Левин, которому особенно радостно
было не только не чувствовать той враждебности, которую он  испытал  дома  к
Васеньке Весловскому, но,  напротив,  чувствовать  к  нему  самое  дружеское
расположение.

XIV 

     На  другой  день,  в  десять  часов,  Левин,  обходив  уже   хозяйство,
постучался в комнату, где ночевал Васенька.
     - Entrez, - прокричал ему Весловский. - Вы меня извините, я еще  только
мои ablutions кончил, - сказал он улыбаясь, стоя пред ним в одном белье.
     - Не стесняйтесь, пожалуйста. - Левин присел к окну. - Вы хорошо спали?
     - Как убитый. А день какой нынче для охоты!
     - Да. Вы чай или кофе?
     - Ни то, ни другое. Я завтракаю. Мне, право, совестно. Дамы,  я  думаю,
уже встали? Пройтись теперь отлично. Вы мне покажите лошадей.
     Пройдясь по саду, побывав на конюшне и даже поделав  вместе  гимнастику
на баррах, Левин вернулся с своим гостем домой и вошел с ним в гостиную.
     - Прекрасно поохотились и сколько  впечатлений!  -  сказал  Весловский,
подходя к Кити, которая сидела за самоваром. - Как жалко,  что  дамы  лишены
этих удовольствий!
     "Ну, что же, надо же ему как-нибудь говорить с хозяйкой дома", - сказал
себе Левин. Ему опять  что-то  показалось  в  улыбке,  в  том  победительном
выражении, с которым гость обратился к Кити...
     Княгиня, сидевшая с другой стороны стола с Марьей Власьевной и Степаном
Аркадьичем, подозвала к себе Левина и завела с ним  разговор  о  переезде  в
Москву для родов Кити и приготовлении квартиры. Для Левина как  при  свадьбе
были неприятны всякие приготовления, оскорбляющие своим ничтожеством величие
совершающегося, так  еще  более  оскорбительны  казались  приготовления  для
будущих родов, время которых как-то высчитывали по пальцам. Он старался  все
время не слышать этих  разговоров  о  способе  пеленания  будущего  ребенка,
старался  отворачиваться  и  не  видеть  каких-то  таинственных  бесконечных
вязаных  полос,  каких-то  полотняных  треугольничков,  которым  приписывала
особенную важность Долли, и т. п. Событие рождения сына (он был уверен,  что
сын), которое ему обещали, но в которое он все-таки не мог верить, - так оно
казалось  необыкновенно,  -  представлялось  ему,  с  одной  стороны,  столь
огромным  и  потому  невозможным  счастьем,  с  другой   стороны   -   столь
таинственным событием, что  это  воображаемое  знание  того,  что  будет,  и
вследствие  того  приготовление  как  к  чему-то  обыкновенному,  людьми  же
производимому, казалось ему возмутительно и унизительно.
     Но княгиня не понимала его чувств и  объясняла  его  неохоту  думать  и
говорить про это легкомыслием и равнодушием, а потому не давала  ему  покоя.
Она поручала Степану Аркадьичу посмотреть квартиру и теперь подозвала к себе
Левина.
     - Я ничего не знаю, княгиня. Делайте, как хотите, - говорил он.
     - Надо решить, когда вы переедете.
     - Я, право, не знаю. Я знаю, что родятся детей миллионы  без  Москвы  и
докторов... отчего же...
     - Да если так...
     - Да нет, как Кити хочет.
     - С Кити нельзя про это говорить! Что ж ты хочешь, чтоб я напугала  ее?
Вот нынче весной Натали Голицына умерла от дурного акушера.
     - Как вы скажете, так я и сделаю, - сказал он мрачно.
     Княгиня начала говорить ему, но  он  не  слушал  ее.  Хотя  разговор  с
княгиней и расстраивал его, он сделался мрачен не от этого разговора, но  от
того, что он видел у самовара.
     "Нет, это невозможно", - думал он, изредка взглядывая на перегнувшегося
к Кити Васеньку, с своею красивою улыбкой говорившего ей что-то, и  на  нее,
красневшую и взволнованную.
     Было нечистое что-то в позе Васеньки, в  его  взгляде,  в  его  улыбке.
Левин видел даже что-то нечистое и в позе и во взгляде Кити.  И  опять  свет
померк в его глазах. Опять, как вчера, вдруг,  без  малейшего  перехода,  он
почувствовал себя сброшенным с высоты счастья,  спокойствия,  достоинства  в
бездну отчаяния, злобы и унижения. Опять все и всь стали противны ему.
     - Так и сделайте, княгиня, как хотите, - сказал он, опять оглядываясь.
     - Тяжела шапка Мономаха!- сказал ему  шутя  Степан  Аркадьич,  намекая,
очевидно, не на один разговор с княгиней,  а  на  причину  волнения  Левина,
которое он заметил. - Как ты нынче поздно, Долли!
     Все встали встретить Дарью Александровну. Васенька встал на минуту и со
свойственным  новым  молодым  людям  отсутствием  вежливости  к  дамам  чуть
поклонился и опять продолжал разговор, засмеявшись чему-то.
     - Меня замучала Маша. Она  дурно  спала  и  капризна  нынче  ужасно,  -
сказала Долли.
     Разговор, затеянный Васенькой с Кити, шел опять о вчерашнем, об Анне  и
о том, может ли любовь стать выше условий света.  Кити  неприятен  был  этот
разговор, и он волновал ее и самим содержанием, и тем тоном, которым он  был
веден, и в особенности тем, что она знала уж, как это подействует  на  мужа.
Но она слишком была проста и невинна, чтоб уметь прекратить этот разговор, и
даже для того, чтобы скрыть то внешнее удовольствие, которое  доставляло  ей
очевидное внимание этого  молодого  человека.  Она  хотела  прекратить  этот
разговор, но она не знала, что ей сделать. Все, что бы она ни  сделала,  она
знала, будет замечено  мужем,  и  все  перетолковано  в  дурную  сторону.  И
действительно, когда она спросила у Долли, что с Машей, и Васенька,  ожидая,
когда кончится этот скучный для него разговор, принялся равнодушно  смотреть
на  Долли,  этот  вопрос  показался  Левину  ненатуральною,   отвратительною
хитростью.
     - Что же, поедем нынче за грибами? - сказала Долли.
     - Поедемте, пожалуйста, и я поеду, - сказала  Кити  и  покраснела.  Она
хотела спросить Васеньку из учтивости, поедет ли он, и  не  спросила.  -  Ты
куда, Костя? - спросила она с виноватым видом у мужа, когда  он  решительным
шагом проходил  мимо  нее.  Это  виноватое  выражение  подтвердило  все  его
сомнения.
     - Без меня приехал машинист, я еще не видал его, - сказал он, не  глядя
на нее.
     Он сошел вниз, но не успел еще выйти из кабинета, как услыхал  знакомые
шаги жены, неосторожно быстро идущей к нему.
     - Что ты? - сказал он ей сухо. - Мы заняты.
     - Извините меня, - обратилась она к машинисту-немцу,  -  мне  несколько
слов сказать мужу:
     Немец хотел уйти, но Левин сказал ему:
     - Не беспокойтесь.
     - Поезд в три? - спросил немец. - Как бы не опоздать.
     Левин не ответил ему и сам вышел с женой.
     - Ну, что вы мне имеете сказать? - проговорил он по-французски.
     Он не смотрел на ее лицо и не хотел видеть, что она,  в  ее  положении,
дрожала всем лицом и имела жалкий, уничтоженный вид.
     - Я... я хочу сказать, что  так  нельзя  жить,  что  это  мученье...  -
проговорила она.
     - Люди тут в буфете, - сказал он сердито, - не делайте сцен.
     - Ну, пойдем сюда!
     Они стояли в проходной комнате. Кити хотела войти в  соседнюю.  Но  там
англичанка учила Таню.
     - Ну, пойдем в сад!
     В саду они наткнулись на мужика, чистившего дорожку. И уже не  думая  о
том, что мужик видит ее заплаканное, а его взволнованное лицо,  не  думая  о
том, что они имеют вид людей, убегающих от какого-то несчастья, они быстрыми
шагами шли вперед, чувствуя, что  им  надо  высказаться  и  разубедить  друг
друга, побыть одним вместе и избавиться этим от того  мучения,  которое  оба
испытывали.
     - Так нельзя жить! Это мученье! Я страдаю,  ты  страдаешь.  За  что?  -
сказала она, когда они добрались, наконец, до  уединенной  лавочки  на  углу
липовой аллеи.
     - Но ты  одно  скажи  мне:  было  в  его  тоне  неприличное,  нечистое,
унизительно-ужасное? - говорил он, становясь пред ней опять в ту же позу,  с
кулаками пред грудью, как он тогда ночью стоял пред ней.
     - Было, - сказала она дрожащим голосом.  -  Но,  Костя,  ты  не  видишь
разве, что не я виновата? Я с утра хотела такой тон взять,  но  эти  люди...
Зачем он приехал? Как мы  счастливы  были!  -  говорила  она,  задыхаясь  от
рыданий, которые поднимали все ее пополневшее тело.
     Садовник с удивлением видел, несмотря на то, что ничего не  гналось  за
ними и что бежать не от чего было, и что ничего они особенно  радостного  не
могли найти на лавочке, - садовник видел, что они вернулись домой мимо  него
с успокоенными, сияющими лицами.

XV 

     Проводив  жену  наверх,  Левин   пошел   на   половину   Долли.   Дарья
Александровна с своей стороны была в этот  день  в  большом  огорчении.  Она
ходила по комнате и сердито говорила стоявшей в углу и ревущей девочке:
     - И будешь стоять весь день в углу, и обедать будешь одна, и  ни  одной
куклы не увидишь, и платья тебе нового не сошью, -  говорила  она,  не  зная
уже, чем наказать ее.
     - Нет, это гадкая девочка! - обратилась она к Левину. - Откуда  берутся
у нее эти мерзкие наклонности?
     - Да что же она сделала? - довольно равнодушно сказал  Левин,  которому
хотелось посоветоваться о своем деле и поэтому досадно было,  что  он  попал
некстати.
     - Они с Гришей ходили в малину и там... я не могу даже сказать, что она
делала. Вот какие гадости. Тысячу раз пожалеешь miss Elliot. Эта ни  за  чем
не смотрит, машина... Figurez vous, qu'elle...
     И Дарья Александровна рассказала преступление Маши.
     - Это ничего не доказывает,  это  совсем  не  гадкие  наклонности,  это
просто шалость, - успокоивал ее Левин.
     - Но ты что-то расстроен? Ты зачем пришел? - спросила Долли. - Что  там
делается?
     И в тоне этого вопроса Левин слышал, что ему легко  будет  сказать  то,
что он был намерен сказать.
     - Я не был там, я был один в саду с Кити. Мы поссорились второй  раз  с
тех пор, как... Стива приехал.
     Долли смотрела на него умными, понимающими глазами.
     - Ну скажи, руку на сердце, был ли... не в Кити,  а  в  этом  господине
такой  тон,  который  может  быть  неприятен,  не  неприятен,   но   ужасен,
оскорбителен для мужа?
     - То есть как тебе сказать... Стой, стой в углу!  -  обратилась  она  к
Маше, которая, увидав чуть заметную улыбку на лице матери, повернулась было.
- Светское мнение было бы то, что он ведет себя, как ведут себя все  молодые
люди. Il fait la cour a une jeune et jolie femme, а муж светский должен быть
только польщен этим.
     - Да, да, - мрачно сказал Левин, - но ты заметила?
     - Не только я, но Стива заметил. Он прямо  после  чая  мне  сказал:  je
crois que Весловский fait un petit brin de cour a Кити.
     - Ну и прекрасно, теперь я спокоен. Я прогоню его, - сказал Левин.
     - Что ты, с ума сошел? - с ужасом вскрикнула Долли. -  Что  ты,  Костя,
опомнись! - смеясь, сказала она. - Ну, можешь идти теперь к Фанни, - сказала
она Маше. - Нет, уж если хочешь ты, то я скажу Стиве. Он увезет  его.  Можно
сказать, что ты ждешь гостей. Вообще он нам не к дому.
     - Нет, нет, я сам.
     - Но ты поссоришься?..
     - Нисколько. Мне так это весело будет, -  действительно  весело  блестя
глазами, сказал Левин. - Ну, прости ее, Долли! Она не будет, - сказал он про
маленькую преступницу, которая не шла к Фанни и нерешительно  стояла  против
матери, исподлобья ожидая и ища ее взгляда.
     Мать взглянула на нее. Девочка разрыдалась, зарылась  лицом  в  коленях
матери, и Долли положила ей на голову свою худую нежную руку.
     "И что общего между нами и им?" -  подумал  Левин  и  пошел  отыскивать
Весловского.
     Проходя через переднюю, он велел закладывать коляску,  чтобы  ехать  на
станцию.
     - Вчера рессора сломалась, - отвечал лакей.
     - Ну так тарантас, но скорее. Где гость?
     - Они пошли в свою комнату.
     Левин застал Васеньку в то  время,  как  тот,  разобрав  свои  вещи  из
чемодана и разложив новые романсы, примеривал краги, чтоб ездить верхом.
     Было  ли  в  лице  Левина  что-нибудь  особенное,   из   сам   Васенька
почувствовал, что ce petit brin de cour, который он затеял, был неуместен  в
этой семье, но он был несколько (сколько может быть светский человек) смущен
входом Левина.
     - Вы в крагах верхом ездите?
     - Да, это гораздо чище, - сказал Васенька, ставя жирную ногу  на  стул,
застегивая нижний крючок и весело, добродушно улыбаясь.
     Он был несомненно добрый малый, и Левину жалко стало его и совестно  за
себя, хозяина дома, когда он подметил робость во взгляде Васеньки. Н
     а столе лежал обломок палки, которую они нынче утром вместе сломали  на
гимнастике, пробуя поднять забухшие барры. Левин взял в руки этот обломок  и
начал обламывать расщепившийся конец, не зная, как начать.
     - Я хотел... - Он замолчал было, но вдруг, вспомнив  Кити  и  все,  что
было, решительно глядя  ему  в  глаза,  сказал:-  я  велел  вам  закладывать
лошадей.
     - То есть как? - начал с удивлением Васенька. - Куда же ехать?
     - Вам, на железную дорогу, - мрачно сказал Левин, щипля конец палки.
     - Вы уезжаете или что-нибудь случилось?
     - Случилось, что я жду  гостей,  -  сказал  Левин,  быстрее  и  быстрее
обламывая сильными пальцами концы расщепившейся палки. - И не жду гостей,  и
ничего не случилось, но я прошу вас уехать. Вы можете объяснить  как  хотите
мою неучтивость.
     Васенька выпрямился.
     - Я прошу вас объяснить  мне...  -  с  достоинством  сказал  он,  поняв
наконец.
     - Я не могу вам объяснить, - тихо и медленно, стараясь скрыть  дрожание
своих скул, заговорил Левин. - И лучше вам не спрашивать.
     И так как расщепившиеся концы были уже все  отломаны,  Левин  зацепился
пальцами за толстые концы, разодрал  палку  и  старательно  поймал  падавший
конец.
     Вероятно, вид этих напряженных рук,  тех  самых  мускулов,  которые  он
нынче утром ощупывал на  гимнастике,  и  блестящих  глаз,  тихого  голоса  и
дрожащих скул убедили Васеньку больше слов. Он, пожав плечами и презрительно
улыбнувшись, поклонился.
     - Нельзя ли мне видеть Облонского?
     Пожатие плеч и улыбка не раздражили Левина. "Что ж ему больше  остается
делать?" - подумал он.
     - Я сейчас пришлю его вам.
     - Что это за бессмыслица!- говорил Степан Аркадьич, узнав от  приятеля,
что его выгоняют из дому, и найдя Левина в саду,  где  он  гулял,  дожидаясь
отъезда гостя. - Mais c'est ridicule! Какая тебя муха укусила? Mais c'est du
dernier ridicule! Что же тебе показалось, если молодой человек...
     Но место, в которое Левина укусила муха, видно, еще болело, потому  что
он опять  побледнел,  когда  Степан  Аркадьич  хотел  объяснить  причину,  и
поспешно перебил его:
     - Пожалуйста, не объясняй причины! Я не мог иначе! Мне  очень  совестно
перед тобой и перед ним. Но ему, я думаю, не будет большого горя  уехать,  а
мне и моей жене его присутствие неприятно.
     - Но ему оскорбительно! Et puis  c'est  ridicule.  Лидия  Ивановна  уже
стала успокоиваться, как на другое же утро ей принесли
     - А мне и оскорбительно и мучительно! И я ни в чем не  виноват,  и  мне
незачем страдать!
     - Ну, уж этого я не ждал от тебя! On peut etre jaloux, mais a ce point,
c'est du dernier ridicule!
     Левин быстро повернулся и ушел от него в глубь аллеи и  продолжал  один
ходить взад и вперед. Скоро он  услыхал  грохот  тарантаса  и  увидал  из-за
деревьев, как Васенька, сидя на сене (на беду не было сиденья в тарантасе) в
своей шотландской шапочке, подпрыгивая по толчкам, проехал по аллее.
     "Это что еще?" - подумал Левин, когда лакей, выбежав из дома, остановил
тарантас. Это был машинист,  про  которого  совсем  забыл  Левин.  Машинист,
раскланиваясь, что-то говорил Весловскому; потом  влез  в  тарантас,  и  они
вместе уехали.
     Степан Аркадьич и княгиня были возмущены поступком  Левина.  И  он  сам
чувствовал себя не только ridicule в высшей степени, но и виноватым кругом и
опозоренным; но, вспоминая то, что он и жена его перестрадали, он, спрашивая
себя, как бы он поступил в другой раз, отвечал себе, что точно так же.
     Несмотря на все это, к концу этого дня все, за исключением княгини,  не
прощавшей этот поступок Левину, сделались необыкновенно оживлены  и  веселы,
точно дети после наказанья или большие после тяжелого  официального  приема,
так что вечером про изгнание Васеньки в отсутствие  княгини  уже  говорилось
как про давнишнее событие. И Долли, имевшая от отца дар смешно рассказывать,
заставляла падать от смеха Вареньку, когда она в третий и четвертый раз, все
с новыми юмористическими прибавлениями, рассказывала, как  она,  только  что
собралась надеть новые бантики для гостя и выходила  уж  в  гостиную,  вдруг
услыхала грохот колымаги. И кто же в колымаге? - сам Васенька, с шотландскою
шапочкой, и с романсами, и с крагами, сидит на сене.
     - Хоть бы ты карету велел запрячь! Нет, и потом слышу: "Постойте!"  Ну,
думаю, сжалились. Смотрю, посадили к нему  толстого  немца  и  повезли...  И
бантики мои пропали!..

XVI 

     Дарья Александровна исполнила свое намерение и поехала к Анне. Ей очень
жалко было огорчить сестру и сделать неприятное ее мужу; она  понимала,  как
справедливы Левины, не желая иметь  никаких  сношений  с  Вронским;  но  она
считала своею обязанностью побывать у Анны и показать ей, что чувства ее  не
могут измениться, несмотря на перемену ее положения. Чтобы  не  зависеть  от
Левиных в  этой  поездке,  Дарья  Александровна  послала  в  деревню  нанять
лошадей; но Левин, узнав об этом, пришел к ней с выговором.
     - Почему же ты думаешь, что мне неприятна твоя поездка? Да если бы  мне
и было это неприятно, то тем более мне неприятно,  что  ты  не  берешь  моих
лошадей, - говорил он. - Ты мне ни разу не сказала, что ты решительно едешь.
А нанимать на  деревне,  во-первых,  неприятно  для  меня,  а  главное,  они
возьмутся, но не довезут. У меня лошади есть. И если ты не  хочешь  огорчить
меня, то ты возьми моих.
     Дарья Александровна должна была согласиться, и в назначенный день Левин
приготовил для свояченицы четверню лошадей и подставу, собрав ее из  рабочих
и верховых, очень некрасивую, но которая могла довезти Дарью Александровну в
один день. Теперь, когда лошади нужны были и для  уезжавшей  княгини  и  для
акушерки, это было затруднительно для Левина, но по долгу гостеприимства  он
не мог допустить Дарью Александровну нанимать из его дома лошадей  и,  кроме
того, знал, что двадцать рублей, которые просили с  Дарьи  Александровны  за
эту поездку, были для нее очень важны; а денежные дела Дарьи  Александровны,
находившиеся в очень  плохом  положении,  чувствовались  Левиными  как  свои
собственные.
     Дарья Александровна по совету  Левина  выехала  до  зари.  Дорога  была
хороша, коляска покойна, лошади бежали хорошо, и на  козлах,  кроме  кучера,
сидел конторщик вместо лакея,  посланный  Левиным  для  безопасности.  Дарья
Александровна задремала и проснулась,  только  подъезжая  уже  к  постоялому
двору, где надо было переменять лошадей.
     Напившись  чаю  у  того  самого  богатого  мужика-хозяина,  у  которого
останавливался Левин в свою поездку к Свияжскому, и побеседовав с  бабами  о
детях и со стариком о графе  Вронском,  которого  тот  очень  хвалил,  Дарья
Александровна в десять часов поехала дальше. Дома ей, за заботами  о  детях,
никогда на бывало времени думать. Зато уже теперь,  на  этом  четырехчасовом
переезде, все прежде задержанные мысли вдруг столпились в ее голове,  и  она
передумала всю свою жизнь, как никогда прежде, и с самых разных  сторон.  Ей
самой странны были ее мысли. Сначала она думала о  детях,  о  которых,  хотя
княгиня, а главное, Кити (она на нее  больше  надеялась),  обещала  за  ними
смотреть, она все-таки беспокоилась. "Как бы Маша опять  не  начала  шалить,
Гришу как бы не ударила лошадь, да и желудок  Лили  как  бы  еще  больше  не
расстроился".  Но  потом  вопросы  настоящего  стали   сменяться   вопросами
ближайшего будущего. Она стала думать о том, как в Москве надо  на  нынешнюю
зиму взять новую квартиру, переменить мебель  в  гостиной  и  сделать  шубку
старшей дочери. Потом стали  представляться  ей  вопросы  более  отдаленного
будущего: как она выведет детей в люди. "Девочек еще ничего, - думала она, -
но мальчики?
     Хорошо, я занимаюсь с Гришей теперь, но ведь  это  только  оттого,  что
сама я теперь свободна, не рожаю. На Стиву, разумеется, нечего рассчитывать.
И я с помощью добрых людей выведу их; но если опять  роды..."  И  ей  пришла
мысль о том, как несправедливо сказано, что проклятие наложено  на  женщину,
чтобы в муках родить чада. "Родить ничего, но носить - вот что  мучительно",
- подумала она, представив себе свою последнюю беременность и  смерть  этого
последнего ребенка. И ей  вспомнился  разговор  с  молодайкой  на  постоялом
дворе. На вопрос, есть ли у нее дети, красивая молодайка весело отвечала:
     - Была одна девочка, да развязал бог, постом похоронила.
     - Что ж, тебе очень жалко ее? - спросила Дарья Александровна.
     - Чего жалеть? У старика внуков и так много.  Только  забота.  Ни  тебе
работать, ни что. Только связа одна.
     Ответ этот показался  Дарье  Александровне  отвратителен,  несмотря  на
добродушную миловидность молодайки, но теперь  она  невольно  вспомнила  эти
слова. В этих цинических словах была и доля правды.
     "Да и вообще, - думала Дарья Александровна,  оглянувшись  на  всю  свою
жизнь за эти пятнадцать лет замужества,  -  беременность,  тошнота,  тупость
ума,  равнодушие  ко  всему  и,  главное,  безобразие.  Кити,   молоденькая,
хорошенькая Кити, и та так подурнела, а я беременная делаюсь  безобразна,  я
знаю. Роды, страдания, безобразные страдания, эта последняя минута...  потом
кормление, эти бессонные ночи, эти боли страшные..."
     Дарья Александровна вздрогнула от одного воспоминания о боли треснувших
сосков, которую она испытывала  почти  с  каждым  ребенком.  "Потом  болезни
детей,  этот  страх  вечный;  потом  воспитание,  гадкие  наклонности   (она
вспомнила преступление маленькой Маши в малине), ученье, латынь  -  все  это
так непонятно и трудно. И сверх всего - смерть этих же  детей".  И  опять  в
воображении ее  возникло  вечно  гнетущее  ее  материнское  сердце  жестокое
воспоминание смерти последнего,  грудного  мальчика,  умершего  крупом,  его
похороны, всеобщее равнодушие пред этим маленьким розовым  гробиком  и  своя
разрывающая сердце одинокая боль пред бледным лобиком с вьющимися височками,
пред раскрытым и удивленным ротиком, видневшимся из гроба в ту  минуту,  как
его закрывали розовою крышечкой с галунным крестом.
     "И все это зачем? Что ж будет из всего этого? То, что  я,  не  имея  ни
минуты покоя, то беременная, то кормящая, вечно  сердитая,  ворчливая,  сама
измученная и других мучающая, противная мужу, проживу свою жизнь, и вырастут
несчастные, дурно воспитанные и нищие дети. И теперь,  если  бы  не  лето  у
Левиных, я не знаю,  как  бы  мы  прожили.  Разумеется,  Костя  и  Кити  так
деликатны, что нам незаметно; но это не может  продолжаться.  Пойдут  у  них
дети, им нельзя будет помогать нам; они и  теперь  стеснены.  Что  ж,  папа,
который себе почти ничего не оставил, будет  помогать?  Так  что  и  вывести
детей я не могу сама, а разве с помощью других, с  унижением.  Ну,  да  если
предположим самое счастливое: дети не будут  больше  умирать,  и  я  кое-как
воспитаю их. В самом лучшем случае они только не  будут  негодяи.  Вот  все,
чего я могу желать. Из-за всего этого сколько мучений,  трудов...  Загублена
вся жизнь!" Ей опять вспомнилось то, что сказала молодайка, и опять ей гадко
было вспомнить про это; но она не могла не согласиться, что  в  этих  словах
была и доля грубой правды.
     - Что, далеко ли, Михайла? - спросила Дарья Александровна у конторщика,
чтобы развлечься от пугавших ее мыслей.
     - От этой деревни, сказывают, семь верст.
     Коляска по улице деревни съезжала на мостик. По мосту, звонко и  весело
переговариваясь, шла толпа веселых баб со свитыми свяслами за плечами.  Бабы
приостановились на мосту, любопытно оглядывая коляску. Все обращенные к  ней
лица показались  Дарье  Александровне  здоровыми,  веселыми,  дразнящими  ее
радостью жизни. "Все живут, все наслаждаются  жизнью,  -  продолжала  думать
Дарья Александровна, миновав баб, выехав в гору  и  опять  на  рыси  приятно
покачиваясь на мягких рессорах  старой  коляски,  -  а  я,  как  из  тюрьмы,
выпущенная из мира, убивающего меня заботами, только  теперь  опомнилась  на
мгновение. Все живут: и эти бабы, и сестра Натали, и  Варенька,  и  Анна,  к
которой я еду, только не я.
     А они нападают на Анну. За что? Что  же,  разве  я  лучше?  У  меня  по
крайней мере есть муж, которого я люблю. Не так, как бы я хотела любить,  но
я его люблю, а Анна не любила своего? В чем же она виновата? Она хочет жить.
Бог вложил нам это в душу. Очень может быть, что и я бы сделала то же.  И  я
до сих пор не знаю, хорошо ли сделала, что  послушалась  ее  в  это  ужасное
время, когда она приезжала ко мне в Москву. Я тогда должна была бросить мужа
и начать жизнь сначала. Я бы могла любить и  быть  любима  по-настоящему.  А
теперь разве лучше? Я не уважаю его. Он мне нужен, - думала она про мужа,  -
и я терплю его. Разве это  лучше?  Я  тогда  еще  могла  нравиться,  у  меня
оставалась моя красота", -  продолжала  думать  Дарья  Александровна,  и  ей
хотелось посмотреться в зеркало. У ней было дорожное зеркальце в мешочке,  и
ей хотелось достать его; но, посмотрев на  спины  кучера  и  покачивавшегося
конторщика, она почувствовала, что ей будет совестно, если кто-нибудь из них
оглянется, и не стала доставать зеркала.
     Но и не глядясь в зеркало, она думала, что и теперь еще  не  поздно,  и
она вспомнила Сергея Ивановича, который был особенно любезен к ней, приятеля
Стивы, доброго Туровцына, который вместе с ней  ухаживал  за  ее  детьми  во
время скарлатины и был влюблен в нее. И еще был один совсем молодой человек,
который, как ей шутя сказал муж, находил, что она красивее  всех  сестер.  И
самые страстные и невозможные  романы  представлялись  Дарье  Александровне.
"Анна прекрасно поступила, и уж я никак не стану упрекать ее. Она счастлива,
делает счастье другого человека и не забита, как я, а, верно,  так  же,  как
всегда, свежа, умна, открыта ко всему",  -  думала  Дарья  Александровна,  и
плутовская улыбка морщила ее губы, в особенности потому, что, думая о романе
Анны, параллельно с ним Дарья Александровна воображала себе свой почти такой
же роман с воображаемым собирательным мужчиной, который был влюблен  в  нее.
Она,  так  же  как  Анна,  признавалась  во  всем  мужу.   И   удивление   и
замешательство Степана Аркадьича при этом известии заставляло ее улыбаться.
     В таких мечтаниях она подъехала к повороту с большой дороги, ведшему  к
Воздвиженскому.

XVII 

     Кучер остановил четверню  и  оглянулся  направо,  на  ржаное  поле,  на
котором у телеги сидели мужики. Конторщик хотел  было  соскочить,  но  потом
раздумал и повелительно крикнул на мужика, маня его к себе. Ветерок, который
был на езде, затих, когда остановились; слепни облепили сердито отбивавшихся
от них потных лошадей. Металлический, доносившийся от телеги звон  отбоя  по
косе затих. Один из мужиков поднялся и пошел к коляске.
     - Ишь рассохся! - сердито крикнул конторщик на медленно  ступавшего  по
колчам ненаезженной сухой дороги босыми ногами мужика. - Иди, что ль!
     Курчавый старик,  повязанный  по  волосам  лычком,  с  темною  от  пота
горбатою спиной, ускорив шаг, подошел к коляске и взялся загорелою рукой  за
крыло коляски.
     - Воздвиженское, на барский двор? к графу? - повторил он. - Вот  только
изволок выедешь. Налево поверток. Прямо по пришпекту, так и  воткнешься.  Да
вам кого? самого?
     -  А  что,  дома  они,  голубчик?   -   неопределенно   сказала   Дарья
Александровна, не зная, как даже у мужика спросить про Анну.
     - Должно, дома, - сказал мужик, переступая босыми ногами и оставляя  по
пыли ясный след ступни с пятью пальцами. -  Должно,  дома,  -  повторил  он,
видимо желая разговориться. - Вчера гости еще приехали. Гостей -  страсть...
Чего ты? - Он обернулся к кричавшему ему что-то от телеги  парню.  -  И  то!
Даве тут проехали все верхами жнею смотреть. Теперь, должно, дома. А вы  чьи
будете?..
     - Мы дальние, - сказал кучер, взлезая на козлы. Так недалече?
     - Говорю, тут и есть. Как выедешь... - говорил он, перебирая  рукой  по
крылу коляски.
     Молодой, здоровый, коренастый парень подошел тоже.
     - Что, работы нет ли насчет уборки? - спросил он.
     - Не знаю, голубчик.
     - Как, значит, возьмешь влево, так ты  и  упрешься,  -  говорил  мужик,
видимо неохотно отпуская проезжающих и желая поговорить.
     Кучер тронул, но только что они заворотили, как мужик закричал:
     - Стой! Эй, милой! Постой. - - кричали два голоса.
     Кучер остановился.
     - Сами едут!  Вон  они!  -  прокричал  мужик.  -  Вишь,  заваливают!  -
проговорил он, указывая на четверых верховых и двух в шарабане,  ехавших  по
дороге.
     Это были Вронский с жокеем, Весловский и Анна верхами и княжна  Варвара
с Свияжским в шарабане.  Они  ездили  кататься  и  смотреть  действие  вновь
привезенных жатвенных машин.
     Когда экипаж остановился, верховые поехали шагом.  Впереди  ехала  Анна
рядом  с  Весловским.  Анна  ехала  спокойным  шагом  на  невысоком  плотном
английском кобе со стриженою гривой и коротким хвостом. Красивая голова ее с
выбившимися черными волосами из-под высокой шляпы, ее полные  плечи,  тонкая
талия в черной амазонке и вся спокойная грациозная посадка поразили Долли.
     В первую минуту ей показалось неприлично,  что  Анна  ездит  верхом.  С
представлением о верховой  езде  для  дамы  в  понятии  Дарьи  Александровны
соединялось представление молодого легкого кокетства, которое, по ее мнению,
не шло к положению Анны; но когда она рассмотрела ее вблизи, она  тотчас  же
примирилась с ее верховою ездой. Несмотря  на  элегантность,  все  было  так
просто, спокойно и достойно и в позе, и в одежде, и в  движениях  Анны,  что
ничего не могло бытьестественней.
     Рядом с Анной на серой разгоряченной  кавалерийской  лошади,  вытягивая
толстые ноги вперед и, очевидно, любуясь собой, ехал Васенька  Весловский  в
шотландском колпачке с развевающимися  лентами,  и  Дарья  Александровна  не
могла удержать веселую улыбку, узнав его. Сзади их ехал  Вронский.  Под  ним
была кровная темно-гнедая лошадь, очевидно разгорячившаяся  на  галопе.  Он,
сдерживая ее, работал поводом.
     За ним ехал маленький человек в жокейском костюме. Свияжский с  княжной
в новеньком шарабане на крупном вороном рысаке догоняли верховых.
     Лицо Анны в ту минуту, как она в маленькой прижавшейся  в  углу  старой
коляски  фигуре  узнала  Долли,  вдруг  просияло  радостною   улыбкой.   Она
вскрикнула, дрогнула на седле и тронула лошадь галопом. Подъехав к  коляске,
она без помощи соскочила и, поддерживая амазонку, подбежала навстречу Долли.
     - Я так и  думала  и  не  смела  думать.  Вот  радость!  Ты  не  можешь
представить себе мою радость!- говорила она, то прижимаясь лицом к  Долли  и
целуя ее, то отстраняясь и с улыбкой оглядывая ее.
     - Вот радость,  Алексей!  -  сказала  она,  оглянувшись  на  Вронского,
сошедшего с лошади и подходившего к ним.
     Вронский, сняв серую высокую шляпу, подошел к Долли.
     - Вы не поверите, как мы рады вашему приезду,  -  сказал  он,  придавая
особенное значение произносимым словам и улыбкой открывая свои крепкие белые
зубы.
     Васенька  Весловский,  не  слезая  с  лошади,  снял  свою  шапочку   и,
приветствуя гостью, радостно замахал ей лентами над головой.
     - Это княжна Варвара, - отвечала Анна на вопросительный  взгляд  Долли,
когда подъехал шарабан.
     - А! -  сказала  Дарья  Александровна,  и  лицо  ее  невольно  выразило
неудовольствие.
     Княжна Варвара была тетка ее мужа, и она давно знала ее и  не  уважала.
Она знала, что княжна Варвара всю жизнь свою провела приживалкой  у  богатых
родственников; но то, что она жила теперь у Вронского, чужого  ей  человека,
оскорбило ее за родню мужа. Анна заметила выражение лица Долли и  смутилась,
покраснела, выпустила из рук амазонку и спотыкнулась на нее.
     Дарья  Александровна  подошла  к  остановившемуся  шарабану  и  холодно
поздоровалась с княжной Варварой. Свияжский был тоже знакомый.  Он  спросил,
как поживает его чудак-приятель с молодою женой, и, осмотрев беглым взглядом
непаристых лошадей и с заплатанными крыльями коляску, предложил дамам  ехать
в шарабане.
     - А я поеду в этом вегикуле, - сказал он. - Лошадь  смирная,  и  княжна
отлично правит.
     - Нет, оставайтесь как вы были, -  сказала  подошедшая  Анна,  -  а  мы
поедем в коляске, - и, взяв под руку Долли, увела ее.
     У Дарьи Александровны разбегались глаза на этот элегантный,  невиданный
ею экипаж, на этих прекрасных лошадей, на  эти  элегантные  блестящие  лица,
окружавшие ее. Но более всего ее поражала перемена, происшедшая в знакомой и
любимой Анне. Другая женщина, менее внимательная, не знавшая Анны прежде и в
особенности не думавшая  тех  мыслей,  которые  думала  Дарья  Александровна
дорогой, и не заметила бы ничего особенного в Анне.  Но  теперь  Долли  была
поражена тою временною красотой, которая только в  минуты  любви  бывает  на
женщинах и которую  она  застала  теперь  на  лице  Анны.  Все  в  ее  лице:
определенность ямочек щек и подбородка, склад губ, улыбка,  которая  как  бы
летала вокруг лица, блеск глаз, грация и быстрота движений,  полнота  звуков
голоса, даже манера, с которою  она  сердито-ласково  ответила  Весловскому,
спрашивавшему у нее позволения сесть на ее коба, чтобы выучить его галопу  с
правой ноги, - все было особенно привлекательно; и, казалось, она сама знала
это и радовалась этому.
     Когда обе женщины сели в коляску, на обеих вдруг нашло  смущение.  Анна
смутилась от того внимательно-вопросительного взгляда, которым  смотрела  на
нее Долли; Долли - оттого,что после слов Свияжского о вегикуле  ей  невольно
стало совестно за грязную старую коляску, в которую села с нею  Анна.  Кучер
Филипп и конторщик испытывали то же чувство. Конторщик,  чтобы  скрыть  свое
смущение, суетился, подсаживая дам, но Филипп кучер сделался мрачен и вперед
готовился  не  подчиниться  этому  внешнему  превосходству.  Он   иронически
улыбнулся, поглядев на вороного рысака и уже решив в  своем  уме,  что  этот
вороной в шарабане хорош только на проминаж и не пройдет сорока верст в жару
в одну упряжку.
     Мужики все поднялись от телеги и любопытно и весело смотрели на встречу
гостьи, делая свои замечания.
     - Тоже рады, давно не видались, - сказал  курчавый  старик,  повязанный
лычком.
     - Вот, дядя Герасим, вороного жеребца бы снопы возить, живо бы!
     - Глянь-ка. Эта в портках женщина? - сказал один из  них,  указывая  на
садившегося на дамское седло Васеньку Весловского.
     - Не, мужик. Вишь, как сигнул ловко!
     - Что, ребята, спать, видно, не будем?
     - Какой сон нынче!- сказал  старик,  искосясь  поглядев  на  солнце.  -
Полдни, смотри, прошли! Бери крюки, заходи!

XVIII 

     Анна смотрела на худое, измученное, с  засыпавшеюся  в  морщинки  пылью
лицо Долли и хотела  сказать  то,  что  она  думала,  -  именно,  что  Долли
похудела; но, вспомнив, что она сама похорошела и что взгляд Долли сказал ей
это, она вздохнула и заговорила о себе.
     - Ты смотришь на меня, - сказала она, -  и  думаешь,  могу  ли  я  быть
счастлива в моем положении? Ну, и  что  ж!  Стыдно  признаться;  но  я...  я
непростительно счастлива. Со мной случилось что-то волшебное, как сон, когда
сделается страшно, жутко, и вдруг проснешься и  чувствуешь,  что  всех  этих
страхов нет. Я проснулась. Я пережила мучительное,  страшное  и  теперь  уже
давно, особенно с тех пор, как мы здесь, так счастлива!.. - сказала  она,  с
робкою улыбкой вопроса глядя на Долли.
     - Как я рада! - улыбаясь, сказала Долли,  невольно  холоднее,  чем  она
хотела. - Я очень рада за тебя. Отчего ты не писала мне?
     - Отчего?.. Оттого, что я не смела... ты забываешь мое положение...
     - Мне? Не смела? Если бы ты знала, как я... Я считаю...
     Дарья Александровна  хотела  сказать  свои  мысли  нынешнего  утра,  но
почему-то ей теперь это показалось не у места.
     - Впрочем, об этом после. Это что же эти все строения? - спросила  она,
желая переменить разговор и указывая на красные и зеленые крыши, видневшиеся
из-за зелени живых изгородей, акации и сирени. - Точно городок.
     Но Анна не отвечала ей.
     - Нет, нет! Что же ты считаешь о моем положении, что ты думаешь, что? -
спросила она.
     - Я полагаю... - начала  было  Дарья  Александровна,  но  в  это  время
Васенька Весловский, наладив коба на галоп с правой ноги, грузно шлепаясь  в
своей коротенькой жакетке о замшу дамского седла, прогалопировал мимо них.
     - Идет, Анна Аркадьевна! - прокричал он.
     Анна даже  и  не  взглянула  на  него;  но  опять  Дарье  Александровне
показалось, что в коляске неудобно начинать этот длинный разговор, и  потому
она сократила свою мысль.
     - Я ничего не считаю, - сказала она, - а всегда  любила  тебя,  а  если
любишь, то любишь всего человека, какой он есть, а не каким я хочу, чтоб  он
был.
     Анна, отведя  глаза  от  лица  друга  и  сощурившись  (это  была  новая
привычка, которой не знала за ней Долли), задумалась,  желая  вполне  понять
значение этих слов. И, очевидно, поняв их так, как хотела, она взглянула  на
Долли.
     - Если у тебя есть грехи, - сказала она, - они все простились  бы  тебе
за твой приезд и эти слова.
     И Долли видела, что слезы выступили ей на глаза. Она молча пожала  руку
Анны.
     - Так что ж эти  строения?  Как  их  много!  -  после  минуты  молчания
повторила она свой вопрос.
     - Это дома служащих, завод, конюшни, - отвечала  Анна.  -  А  это  парк
начинается. Все это было запущено, но Алексей все возобновил. Он очень любит
это именье, и, чего я никак не  ожидала,  он  страстно  увлекся  хозяйством.
Впрочем, это такая богатая натура!  За  что  ни  возьмется,  он  все  делает
отлично. Он не только не скучает, но он со страстью занимается. Он - каким я
его знаю, - он сделался расчетливый,  прекрасный  хозяин,  он  даже  скуп  в
хозяйстве. Но только в хозяйстве. Там, где дело идет о десятках тысяч, он не
считает, - говорила она с  тою  радостно-хитрою  улыбкой,  с  которою  часто
говорят женщины о тайных, ими одними открытых свойствах любимого человека. -
Вот видишь это большое строение? Это новая больница. Я думаю, что это  будет
стоить больше ста тысяч. Это его dada теперь. И знаешь, отчего это  взялось?
Мужики у него просили уступить им дешевле луга, кажется, а он отказал,  и  я
упрекнула его в скупости. Разумеется, не от этого, но все вместе, - он начал
эту больницу, чтобы показать, понимаешь, как он не скуп. Если хочешь,  c'est
une petitesse; но я еще больше его люблю за это. А  вот  сейчас  ты  увидишь
дом. Это еще дедовский дом, и он ничего не изменен снаружи.
     -  Как  хорош!  -  сказала  Долли,  с  невольным  удивлением  глядя  на
прекрасный с  колоннами  дом,  выступающий  из  разноцветной  зелени  старых
деревьев сада.
     - Не правда ли, хорош? И из дома, сверху, вид удивительный.
     Они въехали в усыпанный щебнем и убранный цветником  двор,  на  котором
два  работника  обкладывали  взрыхленную  цветочную   клумбу   необделанными
ноздреватыми камнями, и остановились в крытом подъезде.
     - А, они уже приехали! -  сказала  Анна,  глядя  на  верховых  лошадей,
которых только что отводили от крыльца. - Не правда ли, хороша  эта  лошадь?
Это коб. Моя любимая. Подведи ее сюда, и дайте сахару. Граф где? -  спросила
она у выскочивших двух парадных лакеев. - А, вот и он! - сказала она, увидев
выходившего навстречу ей Вронского с Весловским.
     - Где вы поместите княгиню? - сказал Вронский по-французски,  обращаясь
к  Анне,  и,  не  дождавшись  ответа,  еще   раз   поздоровался   с   Дарьей
Александровной и теперь поцеловал ее руку. - Я думаю, в большой балконной?
     - О нет, это далеко! Лучше в угловой, мы  больше  будем  видеться.  Ну,
пойдем, - сказала Анна, дававшая вынесенный ей лакеем сахар любимой лошади.
     - Et vous oubliez votre devoir, - сказала она вышедшему тоже на крыльцо
Весловскому.
     - Pardon, j'en ai tout  plein  les  poches,  -  улыбаясь,  отвечал  он,
опуская пальцы в жилетный карман.
     - Mais vois venez trop tard,  -  сказала  она,  обтирая  платком  руку,
которую ей намочила лошадь, бравшая сахар. Анна обратилась  к  Долли:  -  Ты
надолго ли? На один день? Это невозможно!
     - Я так обещала, и дети... - сказала Долли, чувствуя себя  смущенною  и
оттого, что ей надо было взять мешочек из коляски, и оттого, что она  знала,
что лицо ее должно быть очень запылено.
     - Нет, Долли, душенька... Ну, увидим. Пойдем, пойдем! - и  Анна  повела
Долли в ее комнату.
     Комната эта была не та парадная, которую предлагал Вронский,  а  такая,
за которую Анна сказала, что Долли извинит ее. И  зта  комната,  за  которую
надо было извиняться, была преисполнена роскоши, в  какой  никогда  не  жила
Долли и которая напомнила ей лучшие гостиницы за границей.
     - Ну, душенька, как я счастлива! - на минутку присев в  своей  амазонке
подле Долли, сказала Анна. - Расскажи же  мне  про  своих.  Стиву  я  видела
мельком. Но он не может рассказать про детей. Что моя любимица Таня? Большая
девочка, я думаю?
     - Да, очень большая,  -  коротко  отвечала  Дарья  Александровна,  сама
удивляясь, что она так холодно отвечает о своих детях. - Мы прекрасно  живем
у Левиных, - прибавила она.
     - Вот если б я знала, - сказала Анна, - что ты меня не презираешь... Вы
бы все приехали к нам. Ведь Стива  старый  и  большой  друг  с  Алексеем,  -
прибавила она и вдруг покраснела.
     - Да, но мы так хорошо... - смутясь, отвечала Долли.
     - Да впрочем, это я от радости говорю глупости. Одно, душенька,  как  я
тебе рада! - сказала Анна, опять целуя ее. - Ты еще мне не  сказала,  как  и
что ты думаешь обо мне, а я все хочу знать. Но я рада, что ты меня  увидишь,
какая я есть. Мне, главное, не хотелось бы, чтобы думали, что  я  что-нибудь
хочу доказать. Я ничего не хочу доказывать, я просто хочу  жить;  никому  не
делать зла, кроме себя. Это я имею право, не правда ли? Впрочем, это длинный
разговор, и мы еще обо всем хорошо переговорим. Теперь  пойду  одеваться,  а
тебе пришлю девушку.

XIX 

     Оставшись одна, Дарья Александровна  взглядом  хозяйки  осмотрела  свою
комнату. Все, что она видела, подъезжая к  дому  и  проходя  через  него,  и
теперь в своей  комнате,  все  производило  в  ней  впечатление  изобилия  и
щегольства и той новой европейской роскоши, про которые она читала только  в
английских романах, но никогда не видала еще в России и в деревне. Все  было
ново, начиная от французских новых обой до ковра, которым была обтянута  вся
комната. Постель была пружинная с матрасиком  и  с  особенным  изголовьем  и
канаусовыми наволочками на маленьких подушках. Мраморный умывальник, туалет,
кушетка, столы, бронзовые часы на камине, гардины и портьеры - все это  было
дорогое и новое.
     Пришедшая предложить  свои  услуги  франтиха-горничная,  в  прическе  и
платье моднее, чем у Долли, была  такая  же  новая  и  дорогая,  как  и  вся
комната.  Дарье  Александровне  были  приятны  ее  учтивость,  опрятность  и
услужливость, но было неловко с ней; было совестно пред ней за свою, как  на
беду, по ошибке уложенную ей заплатанную кофточку.  Ей  стыдно  было  за  те
самые заплатки и заштопанные места, которыми она так  гордилась  дома.  Дома
было ясно, что на шесть кофточек нужно было двадцать четыре  аршина  нансуку
по шестьдесят пять копеек, что составляло больше  пятнадцати  рублей,  кроме
отделки и работы, и эти пятнадцать рублей были выгаданы. Но  пред  горничной
было не то что стыдно, а неловко.
     Дарья Александровна почувствовала большое облегчение, когда  в  комнату
вошла давнишняя  ее  знакомая,  Аннушка.  Франтиха-горничная  требовалась  к
барыне, и Аннушка осталась с Дарьей Александровной.
     Аннушка  была,  очевидно,  очень  рада  приезду  барыни  и  без  умолку
разговаривала. Долли заметила,что ей хотелось высказать свое  мнение  насчет
положения барыни, в особенности насчет любви  и  преданности  графа  к  Анне
Аркадьевне, но Долли старательно останавливала ее, как  только  та  начинала
говорить об этом.
     - Я с Анной Аркадьевной выросла, они мне дороже всего. Что  ж,  не  нам
судить. А уж так, кажется, любить...
     - Так, пожалуйста, отдай вымыть, если  можно,  -  перебивала  ее  Дарья
Александровна.
     - Слушаю-с. У нас на постирушечки  две  женщины  приставлены  особо,  а
белье все машиной. Граф сами до всего доходят. Уж какой муж...
     Долли была рада, когда Анна вошла к ней  и  своим  приходом  прекратила
болтовню Аннушки.
     Анна переоделась в очень простое батистовое платье.  Долли  внимательно
осмотрела это простое платье. Она  знала,  что  значит  и  за  какие  деньги
приобретается эта простота.
     - Старая знакомая, - сказала Анна на Аннушку.
     Анна теперь уж не смущалась. Она была совершенно свободна  и  спокойна.
Долли видела, что она теперь вполне  уже  оправилась  от  того  впечатления,
которое  произвел  на  нее  приезд,  и  взяла  на  себя  тот  поверхностный,
равнодушный тон, при котором как будто дверь в тот отдел, где находились  ее
чувства и задушевные мысли, была заперта.
     - Ну, а что твоя девочка, Анна? - спросила Долли.
     - Ани? (Так звала она дочь свою Анну.) Здорова. Очень  поправилась.  Ты
хочешь видеть ее? Пойдем,я тебе покажу  ее.  Ужасно  много  было  хлопот,  -
начала она рассказывать, -  с  нянями.  У  нас  итальянка  была  кормилицей.
Хорошая, но так глупа! Мы ее хотели отправить, но  девочка  так  привыкла  к
ней, что все еще держим.
     - Но как же вы устроились?.. - начала было Долли вопрос  о  том,  какое
имя будет носить девочка; но,заметив  вдруг  нахмурившееся  лицо  Анны,  она
переменила смысл вопроса. - Как же вы устроили? отняли ее уже?
     Но Анна поняла.
     - Ты не то хотела спросить? Ты хотела спросить про ее имя? Правда?  Это
мучает Алексея. У ней нет имени. То  есть  она  Каренина,  -  сказала  Анна,
сощурив глаза так, что только видны были сошедшиеся ресницы.  -  Впрочем,  -
вдруг просветлев лицом, - об этом мы все переговорим после. Пойдем,  я  тебе
покажу ее. Elle est tres gentille. Она ползает уже.
     В детской роскошь, которая во всем доме поражала  Дарью  Александровну,
еще более поразила ее.  Тут  были  и  тележечки,  выписанные  из  Англии,  и
инструменты для обучения ходить, и нарочно устроенный диван вроде  бильярда,
для ползания, и качалки, и ванны особенные, новые. Все это было  английское,
прочное и добротное и, очевидно, очень дорогое. Комната была большая,  очень
высокая и светлая.
     Когда они вошли, девочка в одной рубашечке сидела в креслице у стола  и
обедала бульоном, которым она облила всю свою  грудку.  Девочку  кормила  и,
очевидно, с ней вместе сама ела девушка русская, прислуживавшая  в  детской.
Ни кормилицы, ни няни не  было;  они  были  в  соседней  комнате,  и  оттуда
слышался их говор на странном французском языке, на  котором  они  только  и
могли между собой изъясняться.
     Услыхав голос Анны, нарядная, высокая, с неприятным  лицом  и  нечистым
выражением англичанка, поспешно потряхивая белокурыми буклями, вошла в дверь
и тотчас же начала оправдываться, хотя Анна ни в  чем  не  обвиняла  ее.  На
каждое слово Анны англичанка поспешно несколько раз приговаривала: "Yes,  my
lady".
     Чернобровая, черноволосая, румяная  девочка,  с  крепеньким,  обтянутым
куриною кожей, красным тельцем, несмотря на суровое выражение, с которым она
посмотрела на новое лицо, очень понравилась Дарье  Александровне;  она  даже
позавидовала ее здоровому виду. То, как  ползала  эта  девочка,  тоже  очень
понравилось ей. Ни один из ее детей так не ползал.  Эта  девочка,  когда  ее
посадили на ковер и подоткнули сзади платьице, была удивительно  мила.  Она,
как зверок,  оглядываясь  на  больших  своими  блестящими  черными  глазами,
очевидно радуясь тому,  что  ею  любуются,  улыбаясь  и  боком  держа  ноги,
энергически упиралась на руки и быстро подтягивала весь задок и опять вперед
перехватывала ручонками.
     Но общий дух детской и в особенности англичанка  очень  не  понравились
Дарье Александровне. Только тем, что в такую неправильную семью, как Аннина,
не пошла бы хорошая, Дарья Александровна и объяснила себе то,  что  Анна,  с
своим знанием людей,  могла  взять  к  своей  девочке  такую  несимпатичную,
нереспектабельную англичанку. Кроме того, тотчас  же  по  нескольким  словам
Дарья Александровна поняла, что Анна, кормилица, нянька и ребенок не сжились
вместе и что посещение матерью было дело необычайное.  Анна  хотела  достать
девочке ее игрушку и не могла найти ее.
     Удивительнее же всего было то, что на  вопрос  о  том,  сколько  у  ней
зубов, Анна ошиблась и совсем не знала про два последние зуба.
     - Мне иногда тяжело, что я как лишняя здесь, - сказала Анна, выходя  из
детской и занося свой шлейф, чтобы миновать стоявшие у двери игрушки.  -  Не
то было с первым.
     - Я думала, напротив, - робко сказала Дарья Александровна.
     - О нет! Ведь  ты  знаешь,  я  его  видела,  Сережу,  -  сказала  Анна,
сощурившись,  точно  вглядываясь  во  что-то  далекое.  -  Впрочем,  это  мы
переговорим после. Ты не поверишь, я точно голодный, которой вдруг поставили
полный обед, и он не  знает,  за  что  взяться.  Полный  обед  -  это  ты  и
предстоящие мне разговоры с тобой, которых я ни с кем не могла иметь; и я не
знаю, за какой разговор прежде взяться. Mais je ne vois frai grace de  rien.
Мне все надо высказать. Да, надо тебе сделать очерк того  общества,  которое
ты найдешь у нас, - начала она. - Начинаю с дам. Княжна Варвара.  Ты  знаешь
ее, и я знаю твое мнение и Стивы о ней. Стива говорит, что вся цель ее жизни
состоит в том, чтобы  доказать  свое  преимущество  над  тетушкой  Катериной
Павловной; это все  правда;  но  она  добрая,  и  я  ей  так  благодарна.  В
Петербурге была минута,  когда  мне  был  необходим  un  chaperon.  Тут  она
подвернулась. Но, право, она добрая. Она много мне облегчила мое  положение.
Я вижу,  что  ты  не  понимаешь  всей  тяжести  моего  положения...  там,  в
Петербурге, - прибавила она. - Здесь я совершенно спокойна и счастлива.  Ну,
да это после. Надо перечислить. Потом Свияжский, -  он  предводитель,  и  он
очень порядочный человек, но ему что-то нужно от Алексея.  Ты  понимаешь,  с
его состоянием, теперь, как мы поселились в  деревне,  Алексей  может  иметь
большое влияние. Потом Тушкевич, - ты его видела, он был при  Бетси.  Теперь
его отставили, и он приехал к нам. Он, как  Алексей  говорит,  один  из  тех
людей, которые очень приятны,  если  их  принимать  за  то,  чем  они  хотят
казаться, et  puis,  comme  il  faut,  как  говорит  княжна  Варвара.  Потом
Весловский... этого ты  знаешь.  Очень  милый  мальчик,  -  сказала  она,  и
плутовская улыбка сморщила ее губы. - Что это за дикая  история  с  Левиным?
Весловский рассказывал Алексею, и мы не верим. Il est tres gentil et naif, -
сказала она опять с тою же улыбкой. - Мужчинам нужно развлечение, и  Алексею
нужна публика, поэтому я дорожу всем этим обществом. Надо, чтоб у  нас  было
оживленно и весело и чтоб Алексей не желал ничего нового. Потом управляющий,
немец, очень хороший и знает свое  дело.  Алексей  очень  ценит  его.  Потом
доктор, молодой человек, не то что совсем нигилист, но, знаешь, ест ножом...
но очень хороший доктор. Потом архитектор... Une petite cour.

XX 

     - Ну вот вам и Долли, княжна, вы так хотели ее видеть, - сказала  Анна,
вместе с Дарьей  Александровной  выходя  на  большую  каменную  террасу,  на
которой в тени, за пяльцами, вышивая кресло для графа  Алексея  Кирилловича,
сидела княжна Варвара. - Она говорит, что ничего не хочет до  обеда,  но  вы
велите подать завтракать, а я пойду сыщу Алексея и приведу их всех.
     Княжна Варвара ласково и несколько покровительственно приняла  Долли  и
тотчас же начала объяснять ей, что она поселилась у Анны потому, что  всегда
любила ее больше, чем  ее  сестра,  Катерина  Павловна,  та  самая,  которая
воспитывала Анну, и что теперь, когда все бросили Анну,  она  считала  своим
долгом помочь ей в этот переходный, самый тяжелый период.
     - Муж даст ей развод, и тогда я опять уеду в свое уединение, а теперь я
могу быть полезна и исполню свой долг, как мне это ни  тяжело,  не  так  как
другие. И  как  ты  мила,  как  хорошо  сделала,  что  приехала!  Они  живут
совершенно как самые лучшие супруги; их будет судить бог, а не мы.  А  разве
Бирюзовский и Авеньева... А сам Никандров, а Васильев с  Мамоновой,  а  Лиза
Нептунова... Ведь никто же ничего не говорил? И кончилось тем,  что  все  их
принимали.  И  потом,  c'est  un  interieur  si  joli,  si  comme  il  faut.
Tout-a-fait a l'anglaise. On se reunit le matin au breakfast et puis  on  se
separe. Всякий делает что хочет до обеда. Обед в  семь  часов.  Стива  очень
хорошо сделал, что прислал тебя. Ему надо держаться их. Ты знаешь, он  через
свою мать и брата все может сделать. Потом они делают  много  добра.  Он  не
говорил тебе про свою больницу? Ce sera admirable, - все из Парижа.
     Разговор их был прерван Анной, нашедшею общество мужчин в бильярдной  и
с ними вместе возвращавшеюся на  террасу.  До  обеда  еще  оставалось  много
времени,  погода  была  прекрасная,  и  потому  было  предложено   несколько
различных способов провести эти  остающиеся  два  часа.  Способов  проводить
время  было  очень  много  в  Воздвиженском,  и  все  были  не   те,   какие
употреблялись в Покровском.
     - Une partie  de  lawn  tennis,  -  улыбаясь  своею  красивою  улыбкой,
предложил Весловский. - Мы опять с вами, Анна Аркадьевна.
     - Нет, жарко; лучше пройти по саду  и  в  лодке  прокатиться,  показать
Дарье Александровне берега, - предложил Вронский.
     - Я на все согласен, - сказал Свияжский.
     - Я думаю, что Долли приятнее всего пройтись, не правда ли? А потом уже
в лодке, - сказала Анна.
     Так и было решено. Весловский и Тушкевич пошли в купальню и там обещали
приготовить лодку и подождать.
     Двумя парами пошли по дорожке, Анна с Свияжским  и  Долли  с  Вронским.
Долли была несколько смущена  и  озабочена  тою  совершенно  новою  для  нее
средой, в которой она очутилась. Отвлеченно,  теоретически,  она  не  только
оправдывала,  но  даже  одобряла   поступок   Анны.   Как   вообще   нередко
безукоризненно нравственные женщины, уставшие  от  однообразия  нравственной
жизни, она издалека не только извиняла преступную любовь, но даже завидовала
ей. Кроме того, она сердцем любила Анну. Но в действительности, увидав ее  в
среде этих чуждых для нее людей, с их новым для Дарьи Александровны  хорошим
тоном, ей было неловко.  В  особенности  неприятно  ей  было  видеть  княжну
Варвару, все прощавшую им за те удобства, которыми она пользовалась.
     Вообще, отвлеченно,  Долли  одобряла  поступок  Анны,  но  видеть  того
человека, для которого был сделан этот поступок, было  ей  неприятно.  Кроме
того, Вронский никогда не нравился ей. Она считала его  очень  гордым  и  не
видела в нем ничего такого, чем он мог бы гордиться,  кроме  богатства.  Но,
против своей воли, он здесь, у себя дома,  еще  более  импонировал  ей,  чем
прежде, и она не могла быть с ним свободна. Она испытывала  с  ним  чувство,
подобное тому, которое она испытывала с  горничной  за  кофточку.  Как  пред
горничной ей было не то что стыдно, а неловко за заплатки, так и  с  ним  ей
было постоянно не то что стыдно, а неловко за самое себя.
     Долли чувствовала себя смущенною и искала предмета разговора. Хотя  она
и считала, что с его гордостью ему должны быть неприятны похвалы его дома  и
сада, она, не находя другого предмета разговора, все-таки сказала  ему,  что
ей очень понравился его дом.
     - Да, это очень красивое строение  и  в  хорошем,  старинном  стиле,  -
сказал он.
     - Мне очень понравился двор пред крыльцом. Это было так?
     - О нет!- сказал он, и лицо его просияло от удовольствия. - Если бы  вы
видели этот двор нынче весной!
     И он стал, сначала осторожно, а потом более и более увлекаясь, обращать
ее внимание на разные подробности украшения дома и сада.  Видно  было,  что,
посвятив много труда  на  улучшение  и  украшение  своей  усадьбы,  Вронский
чувствовал необходимость  похвастаться  ими  пред  новым  лицом  и  от  души
радовался похвалам Дарьи Александровны.
     - Если вы хотите взглянуть на больницу и не устали,  то  это  недалеко.
Пойдемте?, - сказал он, заглянув ей в лицо, чтоб  убедиться,  что  ей  точно
было не скучно.
     - Ты пойдешь, Анна? - обратился он к ней.
     - Мы пойдем. Не правда ли? - обратилась она к Свияжскому. - Mais il  ne
faut pas laisser le pauvre Весловский et Тушкевич se morfondre  la  dans  le
bateau. Надо послать им сказать. Да, это памятник, который он оставит здесь,
- сказала Анна, обращаясь к Долли  с  тою  же  хитрою,  знающею  улыбкой,  с
которою она прежде говорила о больнице.
     - О, капитальное дело!-  сказал  Свияжский.  Но,  чтобы  не  показаться
поддакивающим  Вронскому,  он  тотчас  же   прибавил   слегка   осудительное
замечание. - Я удивляюсь, однако, граф, - сказал он, -  как  вы,  так  много
делая в санитарном отношении для народа, так равнодушны к школам.
     - C'est devenu tellement commun les ecoles, -  сказал  Вронский.  -  Вы
понимаете, не от этого, но так, я увлекся.  Так  сюда  надо  в  больницу,  -
обратился он к Дарье Александровне, указывая на боковой выход из аллеи.
     Дамы раскрыли зонтики и вышли  на  боковую  дорожку.  Пройдя  несколько
поворотов и выйдя из калитки, Дарья  Александровна  увидала  пред  собой  на
высоком месте  большое  красное,  затейливой  формы,  уже  почти  оконченное
строение. Еще не окрашенная железная крыша ослепительно  блестела  на  ярком
солнце. Подле оконченного строения выкладывалось другое, окруженное  лесами,
и рабочие в фартуках на подмостках клали кирпичи и заливали из шаек кладку и
ровняли прави'лами.
     - Как быстро идет у вас работа!- сказал Свияжский.  -  Когда  я  был  в
последний раз, еще крыши не было.
     - К осени будет все готово. Внутри уж почти  все  отделано,  -  сказала
Анна.
     - А это что же новое?
     - Это помещение для  доктора  и  аптеки,  -  отвечал  Вронский,  увидав
подходившего к нему в коротком  пальто  архитектора,  и,  извинившись  перед
дамами, пошел ему навстречу.
     Обойдя творило, из которого рабочие набирали известку, он остановился с
архитектором и что-то горячо стал говорить.
     - Фронтон все выходит ниже, - ответил он Анне, которая спросила, в  чем
дело.
     - Я говорила, что надо было фундамент поднять, - сказала Анна.
     - Да, разумеется, лучше бы было, Анна Аркадьевна, - сказал  архитектор,
- да уж упущено.
     - Да, я очень интересуюсь этим, - отвечала Анна Свияжскому, выразившему
удивление к  ее  знаниям  по  архитектуре.  -  Надо,  чтобы  новое  строение
соответствовало больнице. А оно придумано после и начато без плана.
     Окончив разговор с архитектором, Вронский присоединился к дамам и повел
их внутрь больницы. Несмотря на то, что снаружи еще доделывали карнизы  и  в
нижнем этаже красили, в верху уже почти все было отделано. Пройдя по широкой
чугунной лестнице на площадку, они вошли в  первую  большую  комнату.  Стены
были оштукатурены под мрамор, огромные  цельные  окна  были  уже  вставлены,
только паркетный пол был еще  не  кончен,  и  столяры,  строгавшие  поднятый
квадрат, оставили работу, чтобы, сняв  тесемки,  придерживавшие  их  волоса,
поздороваться с господами.
     - Это приемная, - сказал Вронский. - Здесь будет пюпитр, стол,  шкаф  и
больше ничего.
     - Сюда, здесь пройдемте. Не подходи к окну,  -  сказала  Анна,  пробуя,
высохла ли краска. - Алексей, краска уже высохла, - прибавила она.
     Из приемной они прошли в коридор. Здесь Вронский показал им  устроенную
вентиляцию новой системы.  Потом  он  показал  ванны  мраморные,  постели  с
необыкновенными пружинами. Потом показал одну за  другою  палаты,  кладовую,
комнату для белья, потом печи нового устройства, потом тачки такие,  которые
не будут производить шума, подвозя по коридору нужные вещи, и много другого.
Свияжский оценивал все, как человек, знающий все  новые  усовершенствования.
Долли просто удивлялась не виданному ею до сих пор и, желая все понять,  обо
всем подробно спрашивала, что доставляло очевидное удовольствие Вронскому.
     - Да, я думаю, что это будет в  России  единственная  вполне  правильно
устроенная больница, - сказал Свияжский.
     - А не будет у вас родильного отделения? - спросила Долли.  -  Это  так
нужно в деревне. Я часто...
     Несмотря на свою учтивость, Вронский перебил ее.
     - Это не родильный дом, но больница, и назначается для  всех  болезней,
кроме заразительных, - сказал он. - А вот это взгляните... - и он подкатил к
Дарье Александровне вновь  выписанное  кресло  для  выздоравливающих.  -  Вы
посмотрите. - Он сел в кресло и стал двигать его. - Он не может ходить, слаб
еще или болезнь ног, но ему нужен воздух, и он ездит, катается...
     Дарья Александровна всем интересовалась, все  ей  очень  нравилось,  но
более всего ей нравился сам Вронский с этим натуральным наивным  увлечением.
"Да, это очень милый, хороший человек", - думала она иногда, не слушая  его,
а глядя на него и вникая в его выражение и мысленно переносясь  в  Анну.  Он
так ей нравился теперь в своем оживлении, что она понимала, как  Анна  могла
влюбиться в него.

XXI 

     - Нет, я думаю, княгиня устала, и лошади ее  не  интересуют,  -  сказал
Вронский Анне, предложившей пройти до конного завода,  где  Свияжский  хотел
видеть нового жеребца. -  Вы  подите,  а  я  провожу  княгиню  домой,  и  мы
поговорим, - сказал он, - если вам приятно, - обратился он к ней.
     - В лошадях я ничего не понимаю, и я очень рада,  -  сказала  несколько
удивленная Дарья Александровна.
     Она видела по лицу Вронского, что ему чего-то нужно было от нее. Она не
ошиблась. Как только они вошли через калитку опять в сад, он посмотрел в  ту
сторону, куда пошла Анна, и, убедившись, что она не  может  ни  слышать,  ни
видеть их, начал:
     - Вы угадали,  что  мне  хотелось  поговорить  с  вами?  -  сказал  он,
смеющимися глазами глядя на нее. - Я не ошибаюсь, что вы  друг  Анны.  -  Он
снял шляпу и, достав платок, отер им свою плешивевшую голову.
     Дарья Александровна ничего не ответила и только испуганно поглядела  на
него. Когда  она  осталась  с  ним  наедине,  ей  вдруг  сделалось  страшно:
смеющиеся глаза и строгое выражение лица пугали ее.
     Самые разнообразные предположения того, о чем он сбирается  говорить  с
нею, промелькнули у нее в голове: "Он станет просить меня  переехать  к  ним
гостить с детьми, и я должна буду отказать ему; или о том, чтобы я в  Москве
составила круг для Анны... Или не о Васеньке ли Весловском и его  отношениях
к Анне? А может быть, о Кити, о том, что он чувствует себя  виноватым?"  Она
предвидела все только неприятное,  но  не  угадала  того,  о  чем  он  хотел
говорить с ней.
     - Вы имеете такое влияние на Анну, она так любит вас, -  сказал  он,  -
помогите мне.
     Дарья Александровна вопросительно-робко смотрела  на  его  энергическое
лицо, которое то все, то местами выходило на просвет солнца в тени  лип,  то
опять омрачалось тенью, и ожидала того, что он скажет дальше, но он,  цепляя
тростью за щебень, молча шел подле нее.
     - Если вы приехали к нам, вы, единственная женщина  из  прежних  друзей
Анны, - я не считаю княжну Варвару, - то я понимаю, что вы  сделали  это  не
потому, что вы считаете  наше  положение  нормальным,  но  потому,  что  вы,
понимая всю тяжесть этого положения, все так же любите ее  и  хотите  помочь
ей. Так ли я вас понял? - спросил он, оглянувшись на нее.
     - О да, - складывая зонтик, ответила Дарья Александровна, - но...
     - Нет, - перебил он  и  невольно,  забывшись,  что  он  этим  ставит  в
неловкое положение свою собеседницу, остановился, так что и она должна  была
остановиться. - Никто больше  и  сильнее  меня  не  чувствует  всей  тяжести
положения Анны. И это понятно, если вы делаете мне  честь  считать  меня  за
человека, имеющего сердце. Я причиной этого положения, и потому  я  чувствую
его.
     - Я понимаю, - сказала Дарья Александровна, невольно любуясь им, как он
искренно и твердо сказал это. - Но именно потому,  что  вы  себя  чувствуете
причиной, вы преувеличиваете, я боюсь, - сказала она. - Положение ее  тяжело
в свете, я понимаю.
     - В свете это ад!- мрачно нахмурившись, быстро проговорил он. -  Нельзя
представить  себе  моральных  мучений  хуже  тех,  которые  она  пережила  в
Петербурге в две недели... и я прошу вас верить этому.
     - Да, но здесь, до тех пор, пока ни Анна... ни вы не чувствуете нужды в
свете...
     - Свет! - с презрением сказал он. - Какую я могу иметь нужду в свете?
     - До тех пор - а это может быть всегда - вы  счастливы  и  спокойны.  Я
вижу по Анне, что  она  счастлива,  совершенно  счастлива,  она  успела  уже
сообщить мне, - сказала Дарья Александровна  улыбаясь;  и  невольно,  говоря
это, она теперь усумнилась в том, действительно ли Анна счастлива.
     Но Вронский, казалось, не сомневался в этом.
     - Да, да, - сказал он. - Я знаю, что она ожила после всех ее страданий;
она счастлива. Она счастлива настоящим. Но я?.. я боюсь  того,  что  ожидает
нас... Виноват, вы хотите идти?
     - Нет, все равно.
     - Ну, так сядемте здесь.
     Дарья  Александровна  села  на  садовую  скамейку  в  углу  аллеи.   Он
остановился пред ней.
     - Я вижу, что она счастлива, - повторил он, и сомнение в том, счастлива
ли она, еще сильнее поразило Дарью Александровну. -  Но  может  ли  это  так
продолжаться? Хорошо ли, дурно ли мы поступили, это другой вопрос; но жребий
брошен, - сказал он, переходя с русского на французский язык, - и мы связаны
на всю жизнь. Мы соединены самыми святыми для нас узами любви.  У  нас  есть
ребенок, у нас могут быть еще дети. Но закон и все условия нашего  положения
таковы, что являются тысячи компликаций, которых она теперь,  отдыхая  душой
после всех страданий и испытаний, не видит и не хочет видеть. И это понятно.
Но я не могу не видеть. Моя дочь по закону - не моя дочь, а Каренина.  Я  не
хочу  этого  обмана!-  сказал  он  с   энергическим   жестом   отрицания   и
мрачно-вопросительно посмотрел на Дарью Александровну.
     Она ничего не отвечала и только смотрела на него. Он продолжал:
     - И завтра родится сын, мой сын, и  он  по  закону  -  Каренин,  он  не
наследник ни моего имени, ни моего состояния, и как бы мы счастливы ни  были
в семье и сколько бы у нас ни было детей, между мною и ими  нет  связи.  Они
Каренины. Вы поймите тягость и ужас этого положения! Я пробовал говорить про
это Анне. Это раздражает ее. Она не понимает, и я не могу ей высказать  все.
Теперь посмотрите с другой стороны. Я счастлив ее любовью, но я должен иметь
занятия. Я нашел это занятие, и горжусь этим занятием, и  считаю  его  более
благородным, чем занятия моих бывших товарищей при дворе и по службе. И уже,
без сомнения, не променяю этого дела на их дело. Я работаю  здесь,  сидя  на
месте, и я счастлив, доволен, и нам ничего более не  нужно  для  счастья.  Я
люблю эту деятельность. Cela n'est pas un pis-aller, напротив...
     Дарья Александровна заметила, что в этом  месте  своего  объяснения  он
путал, и не понимала хорошенько этого отступления, но чувствовала, что,  раз
начав говорить о своих задушевных отношениях, о которых он не мог говорить с
Анной, он теперь высказывал все и что вопрос о его  деятельности  в  деревне
находился в том же отделе задушевных мыслей, как и вопрос о его отношениях к
Анне.
     - Итак, я продолжаю, - сказал он, очнувшись.  -  Главное  же  то,  что,
работая, необходимо иметь убеждение, что дело мое не умрет со  мною,  что  у
меня будут наследники, - а этого у  меня  нет.  Представьте  себе  положение
человека, который знает вперед, что дети его и любимой им женщины  не  будут
его, а чьи-то, кого-то того, кто их ненавидит и знать  не  хочет.  Ведь  это
ужасно!
     Он замолчал, очевидно, в сильном волнении.
     - Да, разумеется, я это понимаю. Но что же может Анна? - спросила Дарья
Александровна.
     - Да, это приводит меня к цели моего разговора, - сказал он, с  усилием
успокоиваясь. - Анна может, это зависит  от  нее...  Даже  для  того,  чтобы
просить государя об усыновлении, необходим развод. А это  зависит  от  Анны.
Муж ее согласен был на развод - тогда ваш муж совсем  было  устроил  это.  И
теперь, я знаю, он не отказал бы. Стоило бы только написать  ему.  Он  прямо
отвечал тогда, что если она выразит желание, он не  откажет.  Разумеется,  -
сказал он мрачно, - это одна из этих  фарисейских  жестокостей,  на  которые
способны только эти люди без сердца.  Он  знает,  какого  мучения  ей  стоит
всякое воспоминание о нем, и, зная ее, требует от нее письма. Я понимаю, что
ей мучительно. Но причины так важны, что надо passer  pardessus  toutes  ces
finesses de sentiment. Il y va du bonheur et de l'existence d'Anne et de ses
enfants. Я о себе не говорю, хотя мне тяжело, очень тяжело, -  сказал  он  с
выражением угрозы кому-то за то, что ему было тяжело. - Так вот, княгиня,  я
за вас бессовестно хватаюсь, как за якорь спасения. Помогите  мне  уговорить
ее писать ему и требовать развода!
     - Да, разумеется, - задумчиво  сказала  Дарья  Александровна,  вспомнив
живо свое последнее свидание с Алексеем Александровичем. - Да, разумеется, -
повторила она решительно, вспомнив Анну.
     - Употребите ваше влияние на нее, сделайте, чтоб  она  написала.  Я  не
хочу и почти не могу говорить с нею про это.
     - Хорошо, я поговорю. Но как же она сама не  думает?  -  сказала  Дарья
Александровна, вдруг почему-то при этом вспоминая  странную  новую  привычку
Анны щуриться. И ей  вспомнилось,  что  Анна  щурилась,  именно  когда  дело
касалось задушевных сторон жизни. "Точно она на свою жизнь щурится, чтобы не
все видеть", - подумала Долли. - Непременно, я  для  себя  и  для  нее  буду
говорить  с  ней,  -  отвечала  Дарья   Александровна   на   его   выражение
благодарности.
     Они встали и пошли к дому.

XXII 

     Застав Долли уже вернувшеюся, Анна внимательно посмотрела ей  в  глаза,
как бы спрашивая о том разговоре,  который  она  имела  с  Вронским,  но  не
спросила словами.
     - Кажется, уж пора к обеду, - сказала она. - Совсем мы не видались еще.
Я рассчитываю на вечер. Теперь надо идти одеваться. Я думаю, и ты  тоже.  Мы
все испачкались на постройке.
     Долли пошла в свою комнату, и ей стало смешно. Одеваться ей не  во  что
было, потому что она уже надела свое лучшее платье;  но,  чтоб  ознаменовать
чем-нибудь свое приготовление к обеду, она попросила горничную обчистить  ей
платье, переменила рукавчики и бантик и надела кружева на голову.
     - Вот все, что я могла сделать, - улыбаясь, сказала она Анне, которая в
третьем, опять в чрезвычайно простом, платье вышла к ней.
     - Да, мы здесь очень чопорны, - сказала она, как бы извиняясь  за  свою
нарядность.  -  Алексей  доволен  твоим  приездом,  как  он   редко   бывает
чем-нибудь. Он решительно влюблен в тебя, - прибавила она. - А ты не устала?
     До обеда не было времени говорить о чем-нибудь. Войдя в  гостиную,  они
застали там уже княжну Варвару и мужчин в черных сюртуках. Архитектор был во
фраке. Вронский представил гостье доктора  и  управляющего.  Архитектора  он
познакомил с нею еще в больнице.
     Толстый дворецкий, блестя круглым бритым лицом  и  крахмаленным  бантом
белого галстука, доложил, что кушанье готово,  и  дамы  поднялись.  Вронский
попросил Свияжского подать руку Анне Аркадьевне,  а  сам  подошел  к  Долли.
Весловский прежде Тушкевича подал руку княжне Варваре, так  что  Тушкевич  с
управляющим и доктором пошли одни.
     Обед,  столовая,  посуда,  прислуга,   вино   и   кушанье   не   только
соответствовали общему тону новой  роскоши  дома,  но,  казалось,  были  еще
роскошнее и новее всего. Дарья Александровна наблюдала эту  новую  для  себя
роскошь и, как хозяйка, ведущая дом, - хотя и не  надеясь  ничего  из  всего
виденного применить к своему дому, так это все по роскоши было  далеко  выше
ее образа жизни, - невольно вникала  во  все  подробности  и  задавала  себе
вопрос, кто и как это  все  сделал.  Васенька  Весловский,  ее  муж  и  даже
Свияжский и много людей, которых она знала, никогда  не  думали  об  этом  и
верили на слово тому, что всякий порядочный хозяин желает дать почувствовать
своим гостям, именно, что все, что так хорошо у  него  устроено,  не  стоило
ему, хозяину, никакого труда, а сделалось само собой. Дарья же Александровна
знала, что само собой не бывает даже кашки к завтраку детям и что потому при
таком сложном и прекрасном устройстве должно было быть  положено  чье-нибудь
усиленное внимание. И по взгляду Алексея Кирилловича, как он оглядел стол, и
как сделал знак головой дворецкому,  и  как  предложил  Дарье  Александровне
выбор между ботвиньей и супом, она поняла, что все делается и поддерживается
заботами самого хозяина. От Анны, очевидно, зависело все это не  более,  как
от Весловского. Она, Свияжский, княжна и Весловский  были  одинаково  гости,
весело пользующиеся тем, что для них было приготовлено.
     Анна была хозяйкой только по ведению разговора. И этот разговор, весьма
трудный для хозяйки дома при небольшом столе, при лицах, как  управляющий  и
архитектор, лицах  совершенно  другого  мира,  старающихся  не  робеть  пред
непривычною  роскошью  и  не  могущих  принимать  долгого  участия  в  общем
разговоре,  этот  трудный  разговор  Анна  вела  со  своим  обычным  тактом,
естественностью и даже удовольствием, как замечала Дарья Александровна.
     Разговор зашел о том, как Тушкевич с Весловским одни ездили в лодке,  и
Тушкевич стал рассказывать про последние гонки в Петербурге в Яхт-клубе.  Но
Анна, выждав перерыв, тотчас же обратилась к архитектору, чтобы вывести  его
из молчания.
     - Николай Иваныч был поражен, -  сказала  она  про  Свияжского,  -  как
выросло новое строение с тех пор, как он был здесь последний раз; но я  сама
каждый день бываю и каждый день удивляюсь, как скоро идет.
     - С его сиятельством работать хорошо, - сказал с улыбкой архитектор (он
был с сознанием своего достоинства, почтительный и спокойный человек). -  Не
то что иметь дело с губернскими властями. Где бы стопу  бумаги  исписали,  я
графу доложу, потолкуем, и в трех словах.
     - Американские приемы, - сказал Свияжский, улыбаясь.
     - Да-с, там воздвигаются здания рационально...
     Разговор перешел на злоупотребления властей в  Соединенных  Штатах,  но
Анна тотчас же перевела его на другую тему, чтобы  вызвать  управляющего  из
молчания.
     - Ты видела когда-нибудь жатвенные машины? -  обратилась  она  к  Дарье
Александровне. - Мы ездили смотреть, когда тебя встретили. Я сама  в  первый
раз видела.
     - Как же они действуют? - спросила Долли.
     - Совершенно как ножницы. Доска и много маленьких ножниц. Вот этак.
     Анна взяла своими красивыми, белыми, покрытыми кольцами руками ножик  и
вилку и стала показывать. Она, очевидно, видела, что из ее объяснения ничего
не поймется; но, зная, что она говорит приятно и что руки  ее  красивы,  она
продолжала объяснение.
     -  Скорее  ножички  перочинные,  -  заигрывая,  сказал  Весловский,  не
спускавший с нее глаз.
     Анна чуть заметно улыбнулась, но не отвечала ему.
     - Не правда ли, Карл Федорыч, что  как  ножницы?  -  обратилась  она  к
управляющему.
     - O ja, - отвечал немец. - Es ist ein ganz einfaches Ding,  -  и  начал
объяснять устройство машины.
     - Жалко,  что  она  не  вяжет.  Я  видел  на  Венской  выставке,  вяжет
проволокой, - сказал Свияжский. - Те выгоднее бы были.
     - Es commt drauf an... Der Preis vom Draht muss ausgerechnet werden.  -
И немец, вызванный из молчанья, обратился к  Вронскому:  -  Das  lasst  sich
ausrechnen, Erlaucht. - Немец уже взялся было за  карман,  где  у  него  был
карандаш в книжечке, в которой он все вычислял, но, вспомнив, что  он  сидит
за  обедом,  и  заметив  холодный  взгляд  Вронского,  воздержался.   -   Zu
complicirt, macht zu viel Klopot, - заключил он.
     - Wunscht man Dochots, so hat  man  auch  Klopots,  -  сказал  Васенька
Весловский, подтрунивая над немцем. - J'adore  l'allemand,  -  обратился  он
опять с той же улыбкой к Анне.
     - Cessez, - сказала она ему шутливо-строго.
     - А мы думали вас застать на поле, Василий Семеныч, - обратилась она  к
доктору, человеку болезненному, - вы были там?
     - Я был там, но улетучился, - с мрачною шутливостью отвечал доктор.
     - Стало быть, вы хороший моцион сделали.
     - Великолепный!
     - Ну, а как здоровье старухи? надеюсь, что не тиф?
     - Тиф не тиф, а не в авантаже обретается.
     - Как жаль!-  сказала  Анна  и,  отдав  таким  образом  дань  учтивости
домочадцам, обратилась к своим.
     - А все-таки, по вашему рассказу, построить машину трудно было бы, Анна
Аркадьевна, - шутя сказал Свияжский.
     - Нет, отчего же? - сказала Анна с улыбкой, которая говорила,  что  она
знала, что в ее толковании устройства машины было что-то милое, замеченное и
Свияжским. Эта новая черта молодого кокетства неприятно поразила Долли.
     - Но зато в архитектуре знания Анны Аркадьевны  удивительны,  -  сказал
Тушкевич.
     - Как же,  я  слышал,  вчера  Анна  Аркадьевна  говорила:  в  стробу  и
плинтусы, - сказал Весловский. - Так я говорю?
     - Ничего удивительного нет, когда столько видишь и слышишь,  -  сказала
Анна. - А вы, верно, не знаете даже, из чего делают дома?
     Дарья  Александровна  видела,  что  Анна  недовольна  была  тем   тоном
игривости, который был между нею и Весловским, но сама  невольно  впадала  в
него.
     Вронский поступал в этом случае совсем не так, как Левин. Он, очевидно,
не приписывал болтовне Весловского никакой важности и, напротив, поощрял эти
шутки.
     - Да ну скажите, Весловский, чем соединяют камни?
     - Разумеется, цементом.
     - Браво! А что такое цемент?
     - Так, вроде размазни... нет, замазки, - возбуждая обший хохот,  сказал
Весловский.
     Разговор  между  обедавшими,  за  исключением  погруженных  в   мрачное
молчание доктора, архитектора и управляющего, не умолкал, где  скользя,  где
цепляясь и задевая кого-нибудь за живое. Один раз Дарья  Александровна  была
задета за живое и так  разгорячилась,  что  даже  покраснела,  и  потом  уже
вспомнила, не сказано ли ею чего-нибудь  лишнего  и  неприятного.  Свияжский
заговорил о Левине, рассказывая его странные  суждения  о  том,  что  машины
только вредны в русском хозяйстве.
     - Я не имею удовольствия знать  этого  господина  Левина,  -  улыбаясь,
сказал Вронский, - но, вероятно, он никогда не видал тех машин,  которые  он
осуждает. А если  видел  и  испытывал,  то  кое-как,  и  не  заграничную,  а
какую-нибудь русскую. А какие же тут могут быть взгляды?
     - Вообще  турецкие  взгляды,  -  обратясь  к  Анне,  с  улыбкой  сказал
Весловский.
     -  Я  не  могу  защищать  его  суждений,  -  вспыхнув,  сказала   Дарья
Александровна, - но я могу сказать, что он  очень  образованный  человек,  и
если б он был тут, он бы вам знал, что ответить, но я не умею.
     - Я его очень  люблю,  и  мы  с  ним  большие  приятели,  -  добродушно
улыбаясь, сказал Свияжский. - Mais pardon, il est un petit peu toque: напри-
мер, он утверждает, что и земство и мировые суды - все не нужно, и ни в  чем
не хочет участвовать.
     - Это наше русское равнодушие,  -  сказал  Вронский,  наливая  воду  из
ледяного графина в тонкий стакан на ножке, -  не  чувствовать  обязанностей,
которые налагают на нас наши права, и потому отрицать эти обязанности.
     - Я не знаю человека более строгого в исполнении своих обязанностей,  -
сказала  Дарья  Александровна,   раздраженная   этим   тоном   превосходства
Вронского.
     - Я, напротив, - продолжал Вронский, очевидно почему-то  затронутый  за
живое этим разговором, - я, напротив, каким вы меня видите, очень благодарен
за честь, которую мне сделали, вот благодаря Николаю Иванычу (он  указал  на
Свияжского), избрав меня почетным мировым судьей. Я  считаю,  что  для  меня
обязанность отправляться на съезд, обсуждать дело мужика  о  лошади  так  же
важна, как и все, что я могу сделать. И буду за  честь  считать,  если  меня
выберут гласным. Я этим только могу  отплатить  за  те  выгоды,  которыми  я
пользуюсь как землевладелец. К несчастию, не понимают того значения, которое
должны иметь в государстве крупные землевладельцы.
     Дарье Александровне странно было слушать, как он был  спокоен  в  своей
правоте  у  себя   за   столом.   Она   вспомнила,   как   Левин,   думающий
противоположное, был так же решителен в своих суждениях у себя за столом. Но
она любила Левина и потому была на его стороне.
     - Так мы можем рассчитывать на вас, граф, на следующий съезд? -  сказал
Свияжский. - Но надо ехать раньше, чтобы восьмого уже быть там. Если  бы  вы
мне сделали честь приехать ко мне?
     - А я немного согласна с твоим beau-frere, - сказала Анна. - Только  не
так, как он, - прибавила она с улыбкой. - Я боюсь, что в последнее  время  у
нас слишком много этих общественных обязанностей. Как прежде чиновников было
так много,  что  для  всякого  дела  нужен  был  чиновник,  так  теперь  все
общественные деятели. Алексей теперь здесь шесть  месяцев,  и  он  уж  член,
кажется, пяти или шести разных  общественных  учреждений  -  попечительство,
судья, гласный, присяжный, конской что-то. Du train que cela  va  все  время
уйдет на это. И я боюсь, что при таком множестве этих дел это только  форма.
Вы скольких мест член, Николай Иваныч? -  обратилась  она  к  Свияжскому.  -
Кажется, больше двадцати?
     Анна говорила шутливо, но в тоне ее  чувствовалось  раздражение.  Дарья
Александровна, внимательно наблюдавшая Анну и Вронского, тотчас же  заметила
это. Она заметила тоже, что лицо Вронского  при  этом  разговоре  тотчас  же
приняло серьезное и упорное выражение. Заметив это и то, что княжна  Варвара
тотчас же, чтобы переменить разговор, поспешно  заговорила  о  петербургских
знакомых, и, вспомнив то, что некстати  говорил  Вронский  в  саду  о  своей
деятельности, Долли поняла, что с этим вопросом об общественной деятельности
связывалась какая-то интимная ссора между Анной и Вронским.
     Обед, вина, сервировка - все это было очень хорошо,  но  все  это  было
такое, какое видела Дарья Александровна на званых обедах и балах, от которых
она отвыкла, и с тем же характером безличности и напряженности; и  потому  в
обыкновенный день и в маленьком кружке все это произвело на  нее  неприятное
впечатление.
     После обеда посидели на террасе. Потом  стали  играть  в  lawn  tennis.
Игроки, разделившись на две партии, расстановились на тщательно  выровненном
и  убитом  крокетграунде,  по  обе  стороны  натянутой  сетки  с  золочеными
столбиками. Дарья Александровна попробовала было играть, но долго  не  могла
понять игры, а когда поняла, то так устала, что села с  княжной  Варварой  и
только смотрела на играющих. Партнер ее Тушкевич тоже отстал;  но  остальные
долго продолжали игру. Свияжский  и  Вронский  оба  играли  очень  хорошо  и
серьезно. Они зорко следили за кидаемым  к  ним  мячом,  не  торопясь  и  не
мешкая, ловко подбегали к нему, выжидали прыжок и, метко  и  верно  поддавая
мяч ракетой, перекидывали за сетку. Весловский играл хуже других. Он слишком
горячился, но зато весельем своим одушевлял играющих. Его смех  и  крики  не
умолкали. Он снял, как и другие мужчины, с разрешения дам, сюртук, и крупная
красивая фигура его в белых  рукавах  рубашки,  с  румяным  потным  лицом  и
порывистые движения так и врезывались в память.
     Когда Дарья Александровна в  эту  ночь  легла  спать,  как  только  она
закрывала  глаза,  она  видела   метавшегося   по   крокетграунду   Васеньку
Весловского.
     Во время же игры Дарье Александровне было  невесело.  Ей  не  нравилось
продолжавшееся при этом игривое отношение между Васенькой Весловским и Анной
и та общая ненатуральность больших, когда они  одни,  без  детей,  играют  в
детскую игру. Но, чтобы не расстроить других и  как-нибудь  провести  время,
она, отдохнув, опять присоединилась к игре и притворилась,  что  ей  весело.
Весь этот день ей все казалось, что она играет на театре с лучшими, чем она,
актерами и что ее плохая игра портит все дело.
     Она приехала с намерением пробыть два дня, если поживется.  Но  вечером
же, во время игры, она решила, что уедет завтра. Те мучительные  материнские
заботы, которые она так ненавидела дорогой, теперь, после дня,  проведенного
без них, представлялись ей уже в другом свете и тянули ее к себе.
     Когда после вечернего чая и ночной прогулки в лодке Дарья Александровна
вошла одна в свою комнату, сняла платье и села убирать свои жидкие волосы на
ночь, она почувствовала большое облегчение.
     Ей даже неприятно было  думать,  что  Анна  сейчас  придет  к  ней.  Ей
хотелось побыть одной с своими мыслями.

XXIII 

     Долли уже хотела ложиться, когда Анна в ночном костюме вошла к ней.
     В продолжение дня несколько раз Анна начинала  разговоры  о  задушевных
делах и каждый раз, сказав несколько слов, останавливалась. "После,  наедине
все переговорим. Мне столько тебе нужно сказать", - говорила она.
     Теперь они были наедине, и Анна не знала, о чем говорить. Она сидела  у
окна, глядя на Долли и перебирая в памяти все те,  казавшиеся  неистощимыми,
запасы задушевных разговоров, и  не  находила  ничего.  Ей  казалось  в  эту
минуту, что все уже было сказано.
     - Ну, что Кити? - сказала она, тяжело  вздохнув  и  виновато  глядя  на
Долли. - Правду скажи мне, Долли, не сердится она на меня?
     - Сердится? Нет, - улыбаясь, сказала Дарья Александровна.
     - Но ненавидит, презирает?
     - О нет! Но ты знаешь, это не прощается.
     - Да, да, - отвернувшись и глядя в открытое окно, сказала Анна. - Но  я
не была виновата. И кто виноват? Что такое виноват? Разве могло быть  иначе?
Ну, как ты думаешь? Могло ли быть, чтобы ты не была жена Стивы?
     - Право, не знаю. Но вот что ты мне скажи...
     - Да, да, но мы не кончили  про  Кити.  Она  счастлива?  Он  прекрасный
человек, говорят.
     - Это мало сказать, что прекрасный. Я не знаю лучше человека.
     - Ах, как я рада! Я очень рада! Мало сказать, что прекрасный человек, -
повторила она.
     Долли улыбнулась.
     - Но ты мне скажи про себя. Мне с тобой длинный разговор. И мы говорили
с... - Долли не знала, как его назвать. Ей было неловко называть его  графом
и Алексей Кириллычем.
     - С Алексеем, - сказала Анна, - я знаю, что вы говорили.  Но  я  хотела
спросить тебя прямо, что ты думаешь обо мне, о моей жизни?
     - Как так вдруг сказать? Я, право, не знаю.
     - Нет, ты  мне  все-таки  скажи...  Ты  видишь  мою  жизнь.  Но  ты  не
забудь,что ты нас видишь летом, когда ты приехала, и мы  не  одни...  Но  мы
приехали раннею весной, жили совершенно одни и  будем  жить  одни,  и  лучше
этого я ничего не желаю. Но представь себе, что я живу одна без него,  одна,
а это будет... Я по всему вижу, что это  часто  будет  повторяться,  что  он
половину времени будет вне дома, - сказала она, вставая и присаживаясь ближе
к Долли.
     - Разумеется, - перебила она Долли, хотевшую возразить, - разумеется, я
насильно не удержу его. Я и не держу. Нынче скачки, его  лошади  скачут,  он
едет. Очень рада. Но ты подумай обо мне, представь себе мое положение...  Да
что говорить про это! - Она улыбнулась. - Так о чем же он говорил с тобой?
     - Он говорил о том, о чем я сама хочу говорить, и мне  легко  быть  его
адвокатом: о том, нет ли возможности и нельзя ли...  -  Дарья  Александровна
запнулась,  -  исправить,  улучшить  твое  положение...  Ты  знаешь,  как  я
смотрю... Но все-таки, если возможно, надо выйти замуж...
     - То есть развод? - сказала Анна. - Ты  знаешь,  единственная  женщина,
которая приехала ко мне в  Петербурге,  была  Бетси  Тверская?  Ты  ведь  ее
знаешь? Au fond c'est la femme la plus depravee qui existe. Она была в связи
с Тушкевичем, самым гадким образом обманывая мужа. И она  мне  сказала,  что
она меня знать не хочет, пока мое положение  будет  неправильно.  Не  думай,
чтобы я сравнивала... Я знаю тебя, душенька моя. Но я невольно  вспомнила...
Ну, так что же он сказал тебе? - повторила она.
     - Он сказал, что страдает за тебя и за себя. Может  быть,  ты  скажешь,
что это эгоизм,  но  такой  законный  и  благородный  эгоизм!  Ему  хочется,
во-первых, узаконить свою дочь и быть твоим мужем, иметь право на тебя.
     - Какая жена, раба, может быть до такой степени рабой, как  я,  в  моем
положении? - мрачно перебила она.
     - Главное же, чего он хочет... хочет, чтобы ты не страдала.
     - Это невозможно! Ну?
     - Ну, и самое законное - он хочет, чтобы дети ваши имели имя.
     - Какие же дети? - не глядя на Долли и щурясь, сказала Анна.
     - Ани и будущие...
     - Это он может быть спокоен, у меня не будет больше детей.
     - Как же ты можешь сказать, что не будет?..
     - Не будет, потому что я этого не хочу.
     И, несмотря на все свое  волнение,  Анна  улыбнулась,  заметив  наивное
выражение любопытства, удивления и ужаса на лице Долли.
     - Мне доктор сказал после моей болезни. . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . .
     - Не может быть! - широко открыв глаза, сказала Долли. Для нее это было
одно из тех открытий, следствия и выводы которых так огромны, что  в  первую
минуту только чувствуется, что сообразить всего нельзя, но что об этом много
и много придется думать.
     Открытие это, вдруг объяснившее для  нее  все  те  непонятные  для  нее
прежде семьи, в которых было только по одному и по два  ребенка,  вызвало  в
ней столько мыслей, соображений и противоречивых чувств, что она  ничего  не
умела сказать и только широко раскрытыми глазами удивленно смотрела на Анну.
Это было то самое, о чем она мечтала еще нынче дорогой, но теперь,узнав, что
это возможно, она ужаснулась. Она чувствовала,что это было  слишком  простое
решение слишком сложного вопроса.
     - N'est ce pas immoral - только сказала она, помолчав.
     - Отчего? Подумай, у меня выбор из двух: или быть беременною,  то  есть
больною, или быть другом, товарищем своего мужа, все равно мужа, - умышленно
поверхностным и легкомысленным тоном сказала Анна.
     - Ну да, ну  да,  -  говорила  Дарья  Александровна,  слушая  те  самые
аргументы, которые она сама себе приводила, и не находя в них более  прежней
убедительности.
     - Для тебя, для других, - говорила Анна, как будто угадывая ее мысли, -
еще может быть сомнение; но для меня... Ты пойми, я не жена; он  любит  меня
до тех пор, пока любит. И что ж, чем же я поддержу его любовь? Вот этим?
     Она вытянула белые руки пред животом.
     С необыкновенною быстротой, как это бывает в минуты волнения,  мысли  и
воспоминания толпились в голове Дарьи Александровны. "Я, - думала она, -  не
привлекала к себе Стиву; он ушел от меня к другим, и та первая, для  которой
он изменил мне, не удержала его тем, что она была всегда красива  и  весела.
Он бросил ту и взял другую. И неужели Анна этим привлечет  и  удержит  графа
Вронского? Если он будет искать этого, то найдет туалеты и манеры еще  более
привлекательные и веселые. И как ни белы, как  ни  прекрасны  ее  обнаженные
руки, как ни красив весь ее полный стан, ее разгоряченное  лицо  из-за  этих
черных волос, он найдет еще лучше, как ищет и  находит  мой  отвратительный,
жалкий и милый муж".
     Долли ничего не отвечала и только вздохнула. Анна заметила этот  вздох,
выказывавший несогласие, и продолжала. В запасе у ней  были  еще  аргументы,
уже столь сильные, что отвечать на них ничего нельзя было.
     - Ты говоришь, что это нехорошо? Но надо рассудить, - продолжала она. -
Ты забываешь мое положение. Как  я  могу  желать  детей?  Я  не  говорю  про
страдания, я их не боюсь. Подумай, кто  будут  мои  дети?  Несчастные  дети,
которые будут  носить  чужое  имя.  По  самому  своему  рождению  они  будут
поставлены в необходимость стыдиться матери, отца, своего рождения.
     - Да ведь для этого-то и нужен развод.
     Но Анна не слушала ее. Ей хотелось договорить те самые доводы, которыми
она столько раз убеждала себя.
     - Зачем же мне дан разум, если я не  употреблю  его  на  то,  чтобы  не
производить на свет несчастных?
     Она посмотрела на Долли, но, не дождавшись ответа, продолжала:
     - Я бы всегда чувствовала себя виноватою пред этими несчастными детьми,
- сказала она. - Если их нет, то они не несчастны по крайней  мере,  а  если
они несчастны, то я одна в этом виновата.
     Это были те самые доводы, которые Дарья Александровна  приводила  самой
себе; но теперь она слушала и не  понимала  их.  "Как  быть  виноватою  пред
существами не существующими?" - думала она. И вдруг ей пришла  мысль:  могло
ли быть в каком-нибудь случае лучше для ее любимца Гриши, если б он  никогда
не существовал? И это ей показалось так дико, так странно, что она  помотала
головой, чтобы рассеять эту путаницу кружащихся сумасшедших мыслей.
     - Нет, я не знаю, это не хорошо, -  только  сказала  она  с  выражением
гадливости на лице.
     - Да, но ты не забудь, что' ты и что' я... И кроме  того,  -  прибавила
Анна, несмотря на богатство своих доводов и на бедность доводов  Долли,  как
будто все-таки сознаваясь, что это не хорошо, - ты не забудь главное, что  я
теперь нахожусь не в том положении, как ты. Для тебя вопрос: желаешь  ли  ты
не иметь более детей, а для меня:  желаю  ли  иметь  я  их.  И  это  большая
разница. Понимаешь, что я не могу этого желать в моем положении.
     Дарья Александровна не возражала. Она вдруг почувствовала, что стала уж
так далека от Анны, что между ними существуют вопросы, в которых они никогда
не сойдутся и о которых лучше не говорить.

XXIV 

     - Так тем более тебе надо устроить свое  положение,  если  возможно,  -
сказала Долли.
     - Да, если возможно, - сказала Анна вдруг совершенно  другим,  тихим  и
грустным голосом.
     - Разве невозможен развод? Мне говорили, что муж твой согласен.
     - Долли! Мне не хочется говорить про это.
     - Ну, не  будем,  -  поспешила  сказать  Дарья  Александровна,  заметив
выражение страдания на лице Анны. - Я только вижу,  что  ты  слишком  мрачно
смотришь.
     - Я? Нисколько. Я очень весела и  довольна.  Ты  видела,  je  fais  des
passions. Весловский...
     - Да, если правду сказать, мне не понравился тон Весловского, - сказала
Дарья Александровна, желая переменить разговор.
     - Ах, нисколько! Это щекотит Алексея и больше ничего; но он  мальчик  и
весь у меня в руках; ты понимаешь, я им управляю, как хочу. Он все равно что
твой Гриша... Долли! - вдруг переменила она  речь,  -  ты  говоришь,  что  я
мрачно смотрю. Ты не можешь понимать. Это слишком ужасно. Я  стараюсь  вовсе
не смотреть.
     - Но, мне кажется, надо. Надо сделать все, что можно.
     - Но что же можно? Ничего. Ты говоришь, выйти замуж за Алексея и что  я
не думаю об этом. Я не думаю об этом!! - повторила она, и  краска  выступила
ей на лицо. Она встала, выпрямила грудь, тяжело  вздохнула  и  стала  ходить
своею легкою походкой взад и вперед по комнате, изредка останавливаясь. -  Я
не думаю? Нет дня, часа, когда бы я не думала и не упрекала себя за то,  что
думаю... потому что мысли об этом могут  с  ума  свести.  С  ума  свести,  -
повторила она. - Когда я думаю об этом, то я уже не засыпаю без морфина.  Но
хорошо. Будем говорить спокойно. Мне говорят - развод. Во-первых, он не даст
мне его. Он теперь под влиянием графини Лидии Ивановны.
     Дарья    Александровна,    прямо    вытянувшись    на     стуле,     со
страдальчески-сочувствующим лицшм следила, поворачивая голову,  за  ходившею
Анной.
     - Надо попытаться, - тихо сказала она.
     - Положим, попытаться. Что это значит? - сказала она, очевидно,  мысль,
тысячу раз передуманную и наизусть заученную. - Это значит, мне, ненавидящей
его, но все-таки признающей себя виноватою  пред  ним,  -  и  я  считаю  его
великодушным, - мне унизиться писать ему... Ну, положим,  я  сделаю  усилие,
сделаю это. Или я получу  оскорбительный  ответ,  или  согласие.  Хорошо,  я
получила согласие... - Анна в это время  была  в  дальнем  конце  комнаты  и
остановилась там, что-то делая с гардиной окна. Я получу согласие,  а  сы...
сын? Ведь они мне не отдадут его. Ведь он вырастет, презирая меня,  у  отца,
которого я бросила. Ты пойми, что я люблю, - кажется, равно, но обоих больше
себя, два существа - Сережу и Алексея.
     Она вышла на середину комнаты и остановилась пред Долли, сжимая  руками
грудь. В белом пеньюаре фигура ее казалась особенно  велика  и  широка.  Она
нагнула голову и исподлобья смотрела сияющими мокрыми глазами на  маленькую,
худенькую и жалкую в своей штопаной кофточке и ночном чепчике, всю дрожавшую
от волнения Долли.
     - Только эти два существа я люблю, и одно исключает другое. Я  не  могу
их соединить, а это мне одно нужно. А если этого нет, то все равно. Все, все
равно. И как-нибудь кончится, и потому я не могу, не люблю говорить про это.
Так ты не упрекай меня, не суди меня  ни  в  чем.  Ты  не  можешь  со  своею
чистотой понять всего того, чем я страдаю.
     Она подошла, села рядом с Долли и, с виноватым выражением вглядываясь в
ее лицо, взяла ее за руку.
     - Что ты думаешь? Что ты думаешь обо мне? Ты не  презирай  меня.  Я  не
стою презрения. Я именно  несчастна.  Если  кто  несчастен,  так  это  я,  -
выговорила она и, отвернувшись от нее, заплакала.
     Оставшись одна, Долли помолилась богу и легла в постель. Ей всею  душой
было жалко Анну в то время, как она говорила с ней; но теперь она  не  могла
себя заставить думать о ней. Воспоминания о доме и детях с особенною,  новою
для нее прелестью, в каком-то новом сиянии возникали в ее воображении.  Этот
ее мир показался ей теперь так дорог и мил, что она ни за что не хотела  вне
его провести лишний день и решила, что завтра непременно уедет.
     Анна между тем, вернувшись в свой кабинет, взяла рюмку и накапала в нее
несколько капель лекарства, в котором  важную  часть  составлял  морфин,  и,
выпив и посидев несколько времени неподвижно, с успокоенным и веселым  духом
пошла в спальню.
     Когда она вошла в спальню, Вронский внимательно посмотрел  на  нее.  Он
искал следов того разговора, который, он знал, она, так  долго  оставаясь  в
комнате  Долли,  должна   была   иметь   с   нею.   Но   в   ее   выражении,
возбужденно-сдержанном и что-то скрывающем, он ничего не нашел, кроме хотя и
привычной ему, но все еще пленяющей его красоты, сознания ее и желания, чтоб
она на него действовала. Он не хотел спросить ее о том, что они говорили, но
надеялся, что она сама скажет что-нибудь. Но она сказала только:
     - Я рада, что тебе понравилась Долли. Не правда ли?
     - Да ведь я ее давно знаю. Она очень добрая, кажется, mais exessivement
terre-a-terre. Но все-таки я ей очень был рад.
     Он взял руку Анны и посмотрел ей вопросительно в глаза.
     Она, иначе поняв этот взгляд. улыбнулась ему.
     На другое утро, несмотря на  упрашиванья  хозяев,  Дарья  Александровна
собралась ехать. Кучер Левина в своем не новом кафтане и  полуямской  шляпе,
на  разномастных  лошадях,  в  коляске  с  заплатанными  крыльями  мрачно  и
решительно въехал в крытый, усыпанный песком подъезд.
     Прощание  с  княжной  Варварой,  с  мужчинами  было   неприятно   Дарье
Александровне. Пробыв день, и она и хозяева ясно  чувствовали,  что  они  не
подходят друг к другу и что лучше им не сходиться. Одной Анне было  грустно.
Она знала, что теперь, с отъездом Долли, никто уже не растревожит в ее  душе
те чувства, которые поднялись в ней при этом свидании. Тревожить эти чувства
ей было больно, но она все-таки знала, что это была самая  лучшая  часть  ее
души и что эта часть ее души быстро зарастала в той жизни, которую она вела.
     Выехав  в  поле,  Дарья   Александровна   испытала   приятное   чувство
облегчения, и ей хотелось спросить у людей, как им понравилось у  Вронского,
как вдруг кучер Филипп сам заговорил:
     - Богачи-то богачи, а овса всего три  меры  дали.  До  петухов  дочиста
подобрали. Что ж три меры? только закусить. Ныне овес у дворников сорок пять
копеек. У нас небось приезжим сколько поедят, столько дают.
     - Скупой барин, - подтвердил конторщик.
     - Ну, а лошади их понравились тебе? - спросила Долли.
     - Лошади -  одно  слово.  И  пища  хороша.  А  так  мне  скучно  что-то
показалось, Дарья Александровна, не знаю как вам, - сказал он, обернув к ней
свое красивое и доброе лицо.
     - Да и мне тоже. Что ж, к вечеру доедем?
     - Надо доехать.
     Вернувшись домой и найдя всех вполне благополучными и особенно  милыми,
Дарья Александровна с большим оживлением рассказывала про свою поездку,  про
то, как ее хорошо принимали, про роскошь и хороший вкус жизни Вронских,  про
их увеселения и не давала никому слова сказать против них.
     - Надо знать Анну и Вронского - я его больше  узнала  теперь,  -  чтобы
понять, как они милы и трогательны, - теперь  совершенно  искренно  говорила
она,забывая то неопределенное чувство недовольства и неловкости, которое она
испытывала там.

XXV 

     Вронский и Анна, все в тех же условиях, все так же не принимая  никаких
мер для развода, прожили все лето и часть осени в деревне. Было  между  ними
решено, что они никуда не поедут; но оба чувствовали,  чем  долее  они  жили
одни, в особенности осенью и без гостей, что они не выдержат  этой  жизни  и
что придется изменить ее.
     Жизнь, казалось, была такая, какой  лучше  желать  нельзя:  был  полный
достаток, было здоровье, был ребенок, и  у  обоих  были  занятия.  Анна  без
гостей все так же занималась собою и очень  много  занималась  чтением  -  и
романов и серьезных книг, какие были в моде. Она выписывала все те книги,  о
которых с  похвалой  упоминалось  в  получаемых  ею  иностранных  газетах  и
журналах, и с тою внимательностью  к  читаемому,  которая  бывает  только  в
уединении, прочитывала их. Кроме  того,  все  предметы,  которыми  занимался
Вронский, она изучала по книгам и специальным журналам,  так  что  часто  он
обращался  прямо  к  ней  с  агрономическими,  архитектурными,  даже  иногда
коннозаводческими и спортсменскими вопросами. Он удивлялся ее знанию, памяти
и сначала, сомневаясь, желал подтверждения; и она находила в  книгах  то,  о
чем он спрашивал, и показывала ему.
     Устройство больницы тоже занимало ее. Она не только помогала, но многое
и устраивала и придумывала сама. Но главная забота ее все-таки была она сама
- она сама, насколько она дорога Вронскому, насколько она может заменить для
него все, что он оставил. Вронский ценил это, сделавшееся единственною целью
ее жизни, желание не только нравиться, но служить ему, но  вместе  с  тем  и
тяготился теми любовными сетями, которыми она  старалась  опутать  его.  Чем
больше проходило времени, чем чаще он видел себя опутанным этими сетями, тем
больше ему хотелось не то что выйти из них, но попробовать, не мешают ли они
его свободе. Если бы не это все усиливающееся  желание  быть  свободным,  не
иметь сцены каждый раз, как ему надо было ехать в город на съезд,  на  бега,
Вронский был бы вполне доволен своею жизнью. Роль, которую он  избрал,  роль
богатого землевладельца, из каких должно состоять ядро русской аристократии,
не только пришлась ему вполне по вкусу, но теперь, после того как он  прожил
так полгода, доставляла ему все возрастающее удовольствие. И  дело  его  все
больше и больше занимая и втягивая его, шло прекрасно. Несмотря на  огромные
деньги, которых ему стоила больница, машины, выписанные из Швейцарии  коровы
и многое другое, он был уверен, что он не  расстраивал,  а  увеличивал  свое
состояние. Там, где дело шло  до  доходов,  продажи  лесов,  хлеба,  шерсти,
отдачи земель, Вронский был крепок, как кремень, и умел выдерживать цену.  В
делах большого хозяйства и в этом и  в  других  имениях  он  держался  самых
простых, нерискованных приемов и был в высшей степени бережлив  и  расчетлив
на  хозяйственные  мелочи.  Несмотря  на  всю  хитрость  и  ловкость  немца,
втягивавшего его в покупки и выставлявшего всякий расчет так, что нужно было
сначала гораздо больше, но, сообразив, можно было сделать то же и дешевле  и
тотчас же  получить  выгоду,  Вронский  не  поддавался  ему.  Он  выслушивал
управляющего, расспрашивал и соглашался с ним, только когда выписываемое или
устраиваемое было самое новое, в России еще неизвестное,  могущее  возбудить
удивление. Кроме того, он решался на большой расход только тогда, когда были
лишние деньги,  и,  делая  этот  расход,  доходил  до  всех  подробностей  и
настаивал на том, чтоб иметь самое лучшее за свои деньги. Так что  по  тому,
как он повел  дела,  было  ясно,  что  он  не  расстроил,  а  увеличил  свое
состояние.
     В октябре месяце были дворянские выборы в Кашинской губернии, где  были
имения Вронского,Свияжского, Кознышева, Облонского и маленькая часть Левина.
     Выборы эти, по многим обстоятельствам и  лицам,  участвовавшим  в  них,
обращали на себя общественное  внимание.  О  них  много  говорили  и  к  ним
готовились. Московские,  петербургские  и  заграничные  жители,  никогда  не
бывавшие на выборах, съехались на эти выборы.
     Вронский давно уже обещал Свияжскому ехать на них.
     Пред выборами Свияжский,  часто  навещавший  Воздвиженское,  заехал  за
Вронским.
     Накануне еще этого дня между Вронским и Анной произошла почти ссора  за
эту предполагаемую поездку. Было самое тяжелое, скучное  в  деревне  осеннее
время,  и  потому  Вронский,  готовясь  к  борьбе,  со  строгим  и  холодным
выражением, как он никогда прежде не говорил с Анной,  объявил  ей  о  своем
отъезде. Но, к его удивлению, Анна приняла это  известие  очень  спокойно  и
спросила только, когда он вернется. Он  внимательно  посмотрел  на  нее,  не
понимая этого спокойствия.  Она  улыбнулась  на  его  взгляд.  Он  знал  эту
способность ее уходить в себя и знал, что это бывает только тогда, когда она
на что-нибудь решилась про себя, не сообщая  ему  своих  планов.  Он  боялся
этого; но ему так хотелось избежать сцены,  что  он  сделал  вид  и  отчасти
искренно поверил тому, чему ему хотелось верить, - ее благоразумию.
     - Надеюсь, ты не будешь скучать?
     - Надеюсь, - сказала Анна. - Я вчера получила ящик книг от Готье.  Нет,
я не буду скучать.
     "Она хочет взять этот тон, и тем лучше, - подумал он, - а то все одно и
то же".
     И так и не вызвав ее на откровенное объяснение, он уехал на выборы. Это
было еще в первый раз с начала их  связи,  что  он  расставался  с  нею,  не
объяснившись до конца.  С  одной  стороны,  это  беспокоило  его,  с  другой
стороны, он находил,  что  это  лучше.  "Сначала  будет,как  теперь,  что-то
неясное, затаенное, а потом она привыкнет.  Во  всяком  случае  я  все  могу
отдать ей, но не свою мужскую независимость", - думал он.

XXVI 

     В сентябре Левин переехал в Москву для родов Кити. Он уже жил без  дела
целый месяц в Москве, когда Сергей  Иванович,  имевший  именье  в  Кашинской
губернии и  принимавший  большое  участие  в  вопросе  предстоящих  выборов,
собрался ехать на выборы. Он звал с собою и брата, у  которого  был  шар  по
Селезневскому уезду. Кроме этого, у Левина было в Кашине крайне  нужное  для
сестры его, жившей за границей, дело по опеке и по получению денег выкупа.
     Левин все еще был в нерешительности, но Кити, видевшая, что он  скучает
в Москве, и советовавшая ему  ехать,  помимо  его  заказала  ему  дворянский
мундир, стоивший восемьдесят рублей. И эти восемьдесят  рублей,  заплаченные
за мундир, были главной причиной,  побудившей  Левина  ехать.  Он  поехал  в
Кашин.
     Левин был в Кашине уже шестой день,  посещая  каждый  день  собрание  и
хлопоча по делу сестры, которое все не  ладилось.  Предводители  все  заняты
были выборами, и нельзя было добиться того  самого  простого  дела,  которое
зависело от опеки. Другое же дело - получение денег - точно так же встречало
препятствия. После долгих хлопот о снятии запрещения деньги  были  готовы  к
выдаче; но нотариус, услужливейший человек, не мог выдать талона, потому что
нужна была подпись председателя, а председатель, не сдав должности,  был  на
сессии. Все эти хлопоты, хождения  из  места  в  место,  разговоры  с  очень
добрыми,  хорошими  людьми,  понимающими   вполне   неприятность   положения
просителя, но не могущими пособить ему, -  все  это  напряжение,  не  дающее
никаких результатов, произвело в Левине чувство мучительное,  подобное  тому
досадному бессилию, которое испытываешь  во  сне,  когда  хочешь  употребить
физическую  силу.  Он   испытывал   это   часто,   разговаривая   со   своим
добродушнейшим поверенным. Этот поверенный делал, казалось, все возможное  и
напрягал все свои умственные силы, чтобы вывести Левина из затруднения. "Вот
что попробуйте, - не раз говорил  он,  -  съездите  туда-то  и  туда-то",  и
поверенный делал целый план, как обойти то роковое  начало,  которое  мешало
всему. Но тотчас же прибавлял: "Все-таки  задержат;  однако  попробуйте".  И
Левин пробовал, ходил, ездил. Все были добры и любезны, но оказывалось,  что
обойденное вырастало опять на конце и опять преграждало путь. В  особенности
было обидно то, что Левин не мог никак понять, с кем он борется, кому выгода
оттого, что его дело не кончается. Этого, казалось, никто не знал; не знал и
поверенный. Если б Левин мог понять, как  он  понимал,  почему  подходить  к
кассе на железной дороге нельзя иначе, как становясь в ряд, ему бы  не  было
обидно и досадно; но в препятствиях, которые он встречал по делу,  никто  не
мог объяснить ему, для чего они существуют.
     Но Левин много изменился со времени своей женитьбы; он был  терпелив  и
если не понимал, для чего все это так устроено, то  говорил  себе,  что,  не
зная всего, он не может судить, что, вероятно, так надобно,  и  старался  не
возмущаться.
     Теперь, присутствуя на выборах и участвуя в них, он старался  также  не
осуждать, не спорить, а сколько возможно понять то  дело,  которым  с  такою
серьезностью и увлечением занимались уважаемые им честные и хорошие люди.  С
тех пор как он женился, Левину открылось столько  новых,  серьезных  сторон,
прежде, по легкомысленному к ним отношению, казавшихся ничтожными, что  и  в
деле выборов он предполагал и искал серьезного значения.
     Сергей Иванович объяснил ему  смысл  и  значение  предполагавшегося  на
выборах переворота. Губернский предводитель,  в  руках  которого  по  закону
находилось столько важных общественных дел - и опеки (те самые,  от  которых
страдал теперь Левин), и дворянские  огромные  суммы,  и  гимназии  женская,
мужская и военная, и народное образование по новому положению,  н,  наконец,
земство, - губернский предводитель Снетков был человек  старого  дворянского
склада, проживший огромное состояние, добрый человек, честный в своем  роде,
но совершенно не понимавший потребностей нового времени. Он во  всем  всегда
держал  сторону  дворянства,  он  прямо  противодействовал   распространению
народного  образования  и  придавал  земству,  долженствующему  иметь  такое
громадное значение, сословный характер. Нужно было на  его  место  поставить
свежего, современного, дельного человека, совершенно нового, и повести  дело
так, чтоб извлечь из всех дарованных дворянству, не как  дворянству,  а  как
элементу земства, прав те выгоды самоуправления,  какие  только  могли  быть
извлечены. В богатой Кашинской  губернии,  всегда  шедшей  во  всем  впереди
других, теперь набрались такие силы, что дело, поведенное здесь как следует,
могло послужить образцом для других губерний, для всей России. И потому  все
дело имело большое значение. Предводителем на место Снеткова  предполагалось
поставить или Свияжского, или, еще лучше, Неведовского, бывшего  профессора,
замечательно умного человека и большого приятеля Сергея Ивановича.
     Собрание открыл губернатор, который  сказал  речь  дворянам,  чтоб  они
выбирали должностных лиц не по  лицеприятию,  а  по  заслугам  и  для  блага
отечества, и что он надеется, что кашинское благородное дворянство, как и  в
прежние выборы,  свято  исполнит  свой  долг  и  оправдает  высокое  доверие
монарха.
     Окончив речь, губернатор пошел из залы, и дворяне  шумно  и  оживленно,
некоторые даже восторженно, последовали за ним и окружили его  в  то  время,
как он надевал шубу и  дружески  разговаривал  с  губернским  предводителем.
Левин, желая во все вникнуть и ничего не пропустить, стоял тут же в толпе  и
слышал, как губернатор сказал: "Пожалуйста, передайте  Марье  Ивановне,  что
жена очень сожалеет, что она едет в приют". И вслед за  тем  дворяне  весело
разобрали шубы, и все поехали в собор.
     В соборе Левин,  вместе  с  другими  поднимая  руку  и  повторяя  слова
протопопа, клялся  самыми  страшными  клятвами  исполнять  все  то,  на  что
надеялся губернатор. Церковная служба всегда  имела  влияние  на  Левина,  и
когда он произносил слова "целую крест" и оглянулся на толпу этих молодых  и
старых людей, повторявших то же самое, он почувствовал себя тронутым.
     На второй и третий день шли  дела  о  суммах  дворянских  и  о  женской
гимназии, не имевшие, как объяснил  Сергей  Иванович,  никакой  важности,  и
Левин, занятый своим хождением по делам, не следил  за  ними.  На  четвертый
день за губернским столом шла поверка губернских сумм. И тут  в  первый  раз
произошло столкновение новой партии со старою.  Комиссия,  которой  поручено
было поверить суммы, доложила  собранию,  что  суммы  были  все  в  целости.
Губернский  предводитель  встал,  благодаря   дворянство   за   доверие,   и
прослезился. Дворяне громко приветствовали его и жали ему  руку.  Но  в  это
время один дворянин из партии Сергея Ивановича сказал, что  он  слышал,  что
комиссия  не  поверяла  сумм,  считая   поверку   оскорблением   губернскому
предводителю. Один из членов комиссии неосторожно подтвердил это. Тогда один
маленький, очень молодой на вид, но очень ядовитый господин  стал  говорить,
что губернскому предводителю, вероятно, было бы приятно дать отчет в  суммах
и что излишняя деликатность членов комиссии лишает его  этого  нравственного
удовлетворения. Тогда члены  комиссии  отказались  от  своего  заявления,  и
Сергей Иванович начал логически доказывать, что надо или признать, что суммы
ими поверены, или  не  поверены,  и  подробно  развил  эту  дилемму.  Сергею
Ивановичу возражал говорун противной партии. Потом говорил Свияжский и опять
ядовитый господин. Прения шли долго и ничем не кончились. Левин был удивлен,
что об этом так долго спорили, в особенности потому, что, когда он спросил у
Сергея Ивановича, предполагает ли он, что суммы растрачены, Сергей  Иванович
отвечал:
     - О нет!  Он  честный  человек.  Но  этот  старинный  прием  отеческого
семейного управления дворянскими делами надо было поколебать.
     На пятый день были выборы уездных предводителей. Этот день был довольно
бурный в некоторых уездах. В Селезневском уезде  Свияжский  был  выбран  без
баллотирования единогласно, и у него был в этот день обед.

XXVII 

     На шестой день были назначены губернские выборы. Залы большие  и  малые
были полны дворян в разных мундирах. Многие приехали  только  к  этому  дню.
Давно не видавшиеся знакомые, кто из Крыма, кто  из  Петербурга,  кто  из-за
границы, встречались в залах. У губернского стола, под  портретом  государя,
шли прения.
     Дворяне и в большой и в  малой  зале  группировались  лагерями,  и,  по
враждебности и недоверчивости  взглядов,  по  замолкавшему  при  приближении
чуждых лиц говору, по тому, что некоторые, шепчась, уходили даже  в  дальний
коридор, было видно, что каждая сторона имела тайны от другой. По  наружному
виду дворяне резко разделялись на два сорта: на старых и новых. Старые  были
большею частью или в дворянских старых застегнутых мундирах,  со  шпагами  и
шляпами,  или  в  своих  особенных,   флотских,   кавалерийских,   пехотных,
выслуженных мундирах. Мундиры старых  дворян  были  сшиты  по-старинному,  с
буфочками на плечах; они были очевидно малы, коротки в талиях  и  узки,  как
будто носители их выросли из них. Молодые же были в дворянских  расстегнутых
мундирах с низкими талиями и широких в плечах,  с  белыми  жилетами,  или  в
мундирах с черными воротниками и лаврами,  шитьем  министерства  юстиции.  К
молодым же принадлежали придворные мундиры, кое-где украшавшие толпу.
     Но деление  на  молодых  и  старых  не  совпадало  с  делением  партий.
Некоторые из молодых, по наблюдениям Левина, принадлежали к старой партии, и
некоторые,  напротив,  самые  старые  дворяне  шептались  со  Свияжским   и,
очевидно, были горячими сторонниками новой партии.
     Левин стоял в маленькой зале, где курили  и  закусывали,  подле  группы
своих, прислушиваясь к тому, что говорили, и тщетно напрягая свои умственные
силы, чтобы понять, что  говорилось.  Сергей  Иванович  был  центром,  около
которого группировались другие. Он  теперь  слушал  Свияжского  и  Хлюстова,
предводителя  другого  уезда,  принадлежащего  к  их  партии.   Хлюстов   не
соглашался  идти  со  своим  уездом  просить  Снеткова  баллотироваться,   а
Свияжский уговаривал его сделать это, и Сергей Иванович одобрял  этот  план.
Левин не понимал, зачем было враждебной партии просить баллотироваться  того
предводителя, которого они хотели забаллотировать.
     Степан Аркадьич, только что закусивший  и  выпивший,  обтирая  душистым
батистовым с каемками платком  рот,  подошел  к  ним  в  своем  камергерском
мундире.
     - Занимаем позицию, - сказал он, расправляя обе  бакенбарды,  -  Сергей
Иваныч!
     И, прислушавшись к разговору, он подтвердил мнение Свияжского.
     - Довольно одного уезда, а Свияжский уже, очевидно, оппозиция, - сказал
он всем, кроме Левина, понятные слова.
     - Что, Костя, и ты вошел, кажется, во вкус? - прибавил он, обращаясь  к
Левину, и взял его под руку. Левин и рад был бы войти во  вкус,  но  не  мог
понять, в чем дело, и, отойдя несколько шагов от говоривших, выразил Степану
Аркадьичу свое недоумение, зачем было просить губернского предводителя.
     - O sancta simplicitas! -  сказал  Степан  Аркадьич  и  кратко  и  ясно
растолковал Левину, в чем дело.
     Если  бы,  как  в  прошлые  выборы,  все  уезды   просили   губернского
предводителя, то его выбрали бы всеми белыми. Этого не нужно было. Теперь же
восемь уездов согласны просить; если же два откажутся  просить,  то  Снетков
может отказаться от  баллотировки.  И  тогда  старая  партия  может  выбрать
другого из своих, так как расчет весь будет потерян.  Но  если  только  один
уезд Свияжского не будет просить, Снетков будет  баллотироваться.  Его  даже
выберут и нарочно переложат ему, так что противная партия собьется со счета,
и, когда выставят кандидата из наших, они же ему переложат.
     Левин понял, но не совсем, и  хотел  еще  сделать  несколько  вопросов,
когда вдруг все заговорили, зашумели и двинулись в большую залу.
     - Что такое? что? кого? - Доверенность? кому? что? - Опровергают? -  Не
доверенность. - Флерова не допускают. Что же, что под судом? -  Этак  никого
не допустят. Это подло. - Закон! - слышал Левин с разных сторон и вместе  со
всеми, торопившимися куда-то и боявшимися что-то  пропустить,  направился  в
большую залу и, теснимый  дворянами,  приблизился  к  губернскому  столу,  у
которого что-то горячо спорили губернский предводитель, Свияжский  и  другие
коноводы.

XXVIII 

     Левин стоял довольно далеко. Тяжело, с хрипом дышавший подле него  один
дворянин и другой, скрипевший толстыми подошвами, мешали ему  ясно  слышать.
Он издалека слышал только мягкий голос предводителя, потом  визгливый  голос
ядовитого дворянина и потом голос Свияжского. Они спорили,  сколько  он  мог
понять, о значении статьи  закона  и  о  значении  слов:  находившегося  под
следствием.
     Толпа  раздалась,  чтобы  дать  дорогу  подходившему  к  столу   Сергею
Ивановичу. Сергей  Иванович,  выждав  окончания  речи  ядовитого  дворянина,
сказал, что ему кажется, что вернее всего  было  бы  справиться  со  статьей
закона, и попросил секретаря найти статью. В  статье  было  сказано,  что  в
случае разногласия надо баллотировать.
     Сергей Иванович прочел статью и стал объяснять ее значение, но тут один
высокий,  толстый,  сутуловатый,  с  крашеными  усами,  в  узком  мундире  с
подпиравшим ему сзади шею воротником помещик перебил его. Он подошел к столу
и, ударив по нем перстнем, громко закричал:
     - Баллотировать! На шары! Нечего разговаривать! На шары!
     Тут вдруг заговорило несколько голосов, и высокий дворянин с  перстнем,
все более и более  озлобляясь,  кричал  громче  и  громче.  Но  нельзя  было
разобрать, что он говорил.
     Он говорил то самое, что предлагал Сергей Иванович;  но,  очевидно,  он
ненавидел его и всю его партию, и  это  чувство  ненависти  сообщилось  всей
партии и вызвало отпор такого же,  хотя  и  более  приличного  озлобления  с
другой стороны.  Поднялись  крики,  и  на  минуту  все  смешалось,  так  что
губернский предводитель должен был просить о порядке.
     - Баллотировать, баллотировать! Кто дворянин, тот  понимает.  Мы  кровь
проливаем... Доверие монарха... Не считать предводителя, он не  приказчик...
Да не в том дело... Позвольте, на шары! Гадость!.. - слышались  озлобленные,
неистовые крики со всех сторон.  Взгляды  и  лица  были  еще  озлобленнее  и
неистовее речи. Они выражали непримиримую  ненависть.  Левин  совершенно  не
понимал, в чем было дело, и удивлялся той страстности, с которою  разбирался
вопрос о том, баллотировать  или  не  баллотировать  мнение  о  Флерове.  Он
забывал, как ему потом разъяснил Сергей Иванович,  тот  силлогизм,  что  для
общего блага нужно было свергнуть губернского предводителя; для свержения же
предводителя нужно было большинство шаров; для большинства  же  шаров  нужно
было дать Флерову право голоса; для признания же Флерова способным надо было
объяснить, как понимать статью закона.
     - А один  голос  может  решить  все  дело,  и  надо  быть  серьезным  и
последовательным, если хочешь служить общественному делу, - заключил  Сергей
Иванович.
     Но Левин забыл это, и ему было тяжело видеть этих уважаемых им, хороших
людей в  таком  неприятном,  злом  возбуждении.  Чтоб  избавиться  от  этого
тяжелого чувства, он, не дождавшись конца прений, ушел в залу, где никого не
было, кроме лакеев около буфета. Увидав хлопотавших  лакеев  над  перетиркой
посуды и расстановкой тарелок и рюмок, увидав их спокойные, оживленные лица,
Левин испытал неожиданное чувство облегчения, точно из смрадной  комнаты  он
вышел на чистый воздух. Он стал ходить взад и вперед, с удовольствием  глядя
на лакеев. Ему очень понравилось, как  один  лакей  с  седыми  бакенбардами,
выказывая презрение к другим, молодым, которые над  ним  подтрунивали,  учил
их, как надо складывать салфетки. Левин  только  что  собирался  вступить  в
разговор со старым лакеем, как секретарь дворянской опеки, старичок, имевший
специальность знать всех дворян губернии по имени и отчеству, развлек его.
     - Пожалуйте, Константин Дмитрич, - сказал он ему, -  вас  братец  ищут.
Баллотируется мнение.
     Левин вошел в залу, получил беленький шарик и вслед за  братом  Сергеем
Ивановичем подошел к столу, у которого стоял с  значительным  и  ироническим
лицом, собирая в кулак бороду и нюхая ее, Свияжский. Сергей Иванович  вложил
руку в ящик, положил куда-то свой шар и, дав место Левину,  остановился  тут
же. Левин подошел, но, совершенно забыв, в чем дело, и смутившись, обратился
к Сергею Ивановичу с вопросом: "Куда класть?" Он спросил тихо,  в  то  время
как вблизи говорили, так что он надеялся, что  его  вопрос  не  услышат.  Но
говорившие замолкли, и неприличный вопрос его был услышан.  Сергей  Иванович
нахмурился.
     - Это дело убеждения каждого, - сказал он строго.
     Некоторые улыбнулись. Левин покраснел, поспешно сунул под сукно руку  и
положил направо, так как шар был в правой руке. Положив,  он  вспомнил.  что
надо было засунуть и левую руку, и засунул ее, но уже поздно, и,  еще  более
сконфузившись, поскорее ушел в самые задние ряды.
     -    Сто    двадцать    шесть    избирательных!    Девяносто     восемь
неизбирательных!прозвучал невыговаривающий букву р  голос  секретаря.  Потом
послышался смех: пуговица и два ореха нашлись в ящике. Дворянин был допущен,
и новая партия победила.
     Но старая партия  не  считала  себя  побежденною.  Левин  услыхал,  что
Снеткова  просят  баллотироваться,  и  увидал,  что  толпа  дворян  окружала
губернского предводителя,  который  говорил  что-то.  Левин  подошел  ближе.
Отвечая дворянам, Снетков говорил о доверии  дворянства,  о  любви  к  нему,
которой он не стоит, ибо вся заслуга его состоит в  преданности  дворянству,
которому он посвятил двенадцать лет службы. Несколько раз он повторял слова:
"Служил сколько было сил, верой и правдой, ценю  и  благодарю",  -  и  вдруг
остановился от душивших его слез и вышел из залы. Происходили ли  эти  слезы
от  сознания  несправедливости  к  нему,  от  любви  к  дворянству  или   от
натянутости положения, в котором  он  находился,  чувствуя  себя  окруженным
врагами, но волнение сообщилось, большинство дворян было  тронуто,  и  Левин
почувствовал нежность к Снеткову.
     В дверях губернский предводитель столкнулся с Левиным.
     - Виноват, извините, пожалуйста, -  сказал  он,  как  незнакомому;  но,
узнав Левина, робко улыбнулся.  Левину  показалось,  что  он  хотел  сказать
что-то, но не мог от волнения. Выражение его лица и всей фигуры  в  мундире,
крестах и белых с галунами  панталонах,  как  он  торопливо  шел,  напомнило
Левину травимого зверя, который видит, что дело его плохо. Это  выражение  в
лице предводителя было особенно трогательно Левину, потому что вчера  только
он по делу опеки был у него дома и видел  его  во  всем  величии  доброго  и
семейного человека. Большой дом со старою семейною мебелью; не  щеголеватые,
грязноватые,  но  почтительные  старые  лакеи,  очевидно  еще   из   прежних
крепостных, не переменившие хозяина; толстая, добродушная жена в  чепчике  с
кружевами и  турецкой  шали,  ласкавшая  хорошенькую  внучку,  дочь  дочери;
молодчик сын, гимназист шестого класса, приехавший из гимназии и, здороваясь
с отцом, поцеловавший его большую руку; внушительные ласковые речи  и  жесты
хозяина - все это вчера возбудило в Левине невольное уважение и  сочувствие.
Левину трогателен и жалок был теперь этот старик, и ему хотелось сказать ему
что-нибудь приятное.
     - Стало быть, вы опять наш предводитель, - сказал он.
     - Едва ли, - испуганно оглянувшись, сказал предводитель. - Я устал,  уж
стар. Есть достойнее и моложе меня, пусть послужат.
     И предводитель скрылся в боковую дверь.
     Наступила самая торжественная минута. Тотчас  надо  было  приступить  к
выборам. Коноводы той и другой партии по пальцам высчитывали белые и черные.
Прения о Флерове дали новой партии не только один  шар  Флерова,  но  еще  и
выигрыш времени, так что могли быть привезены три дворянина, кознями  старой
партии лишенные возможности участвовать  в  выборах.  Двух  дворян,  имевших
слабость к вину, напоили пьяными клевреты  Снеткова,  а  у  третьего  увезли
мундирную одежду.
     Узнав об этом, новая партия успела во время прений о Флерове послать на
извозчике своих обмундировать дворянина и из двух напоенных привезти  одного
в собрание.
     - Одного привез, водой отлил, - проговорил  ездивший  за  ним  помещик,
подходя к Свияжскому. - Ничего, годится.
     - Не очень пьян, не упадет? - покачивая головой, сказал Свияжский.
     - Нет, молодцом. Только бы тут не подпоили... Я сказал буфетчику, чтобы
не давал ни под каким видом.

XXIX 

     Узкая зала, в  которой  курили  и  закусывали,  была  полна  дворянами.
Волнение все увеличивалось, и на всех лицах  было  заметно  беспокойство.  В
особенности сильно волновались коноводы, знающие все подробности и счет всех
шаров. Это были  распорядители  предстоящего  сражения.  Остальные  же,  как
рядовые пред  сражением,  хотя  и  готовились  к  бою,  но  покамест  искали
развлечений. Одни закусывали, стоя или присев к столу; другие  ходили,  куря
папиросы, взад и вперед по  длинной  комнате  и  разговаривали  с  давно  не
виденными приятелями.
     Левину не хотелось есть, он не курил; сходиться со своими,  то  есть  с
Сергеем Ивановичем, Степаном Аркадьичем,  Свияжским  и  другими,  не  хотел,
потому  что  с  ними  вместе  в   оживленной   беседе   стоял   Вронский   в
шталмейстерском мундире. Еще вчера Левин увидал его на выборах и старательно
обходил, не желая с ним встретиться. Он подошел  к  окну  и  сел,  оглядывая
группы и прислушиваясь к тому, что говорилось вокруг него. Ему было  грустно
в особенности потому, что все, как он  видел,  были  оживлены,  озабочены  и
заняты, и лишь он один со  старым-старым,  беззубым  старичком  во  флотском
мундире, шамкавшим губами, присевшим около него,  был  без  интереса  и  без
дела.
     - Это такая шельма! Я ему говорил, так нет. Как же! Он в  три  года  не
мог  собрать,  -  энергически  говорил  сутуловатый  невысокий   помещик   с
помаженными волосами, лежавшими на  вышитом  воротнике  его  мундира,  стуча
крепко каблуками новых, очевидно для выборов надетых сапог. И помещик, кинув
недовольный взгляд на Левина, круто повернулся.
     - Да, нечистое дело, что и говорить,  -  проговорил  тоненьким  голосом
маленький помещик.
     Вслед за этими целая толпа  помещиков,  окружавшая  толстого  генерала,
поспешно  приблизилась  к   Левину.   Помещики,   очевидно,   искали   места
переговорить так, чтоб их не слышали.
     - Как он смеет говорить, что я  велел  украсть  у  него  брюки!  Он  их
пропил, я  думаю.  Мне  плевать  на  него  с  его  княжеством.  Он  не  смей
говорить,это свинство!
     - Да ведь позвольте! Они на статье основываются, -  говорили  в  другой
группе, - жена должна быть записана дворянкой.
     - А черта мне в статье! Я говорю по душе. На  то  благородные  дворяне.
Имей доверие.
     - Ваше превосходительство, пойдем, fine champagne.
     Другая толпа следом ходила за что-то громко кричавшим  дворянином:  это
был один из трех напоенных.
     - Я Марье Семеновне всегда советовал сдать в аренду, потому что она  не
выгадает, - приятным голосом говорил помещик с седыми усами, в  полковничьем
мундире старого генерального штаба. Это  был  тот  самый  помещик,  которого
Левин встретил у Свияжского. Он тотчас узнал его. Помещик тоже пригляделся к
Левину, и они поздоровались.
     - Очень приятно. Как же! Очень хорошо помню. В прошлом году  у  Николая
Ивановича, предводителя.
     - Ну, как идет ваше хозяйство? - спросил Левин.
     - Да все так же, в убыток,  -  с  покорной  улыбкой,  но  с  выражением
спокойствия и убеждения, что это так и надо, отвечал помещик, останавливаясь
подле. - А вы как же в нашу  губернию  попали?  -  спросил  он.  -  Приехали
принять участие  в  нашем  coup  d'etat?  -  сказал  он,  твердо,  но  дурно
выговаривая французские слова. - Вся Россия съехалась: и камергеры и чуть не
министры. - Он указал на представительную фигуру Степана Аркадьича  в  белых
панталонах и камергерском мундире, ходившего с генералом.
     -  Я  должен  вам  признаться,  что  я  очень  плохо  понимаю  значение
дворянских выборов, - сказал Левин.
     Помещик посмотрел на него.
     - Да что ж тут понимать? Значения  нет  никакого.  Упавшее  учреждение,
продолжающее свое движение только по силе инерции. Посмотрите, мундиры  -  и
эти говорят вам: это собрание мировых судей, непременных членов и так далее,
а не дворян.
     - Так зачем вы ездите? - спросил Левин.
     -  По  привычке,  одно.  Потом  связи  нужно  поддержать.  Нравственная
обязанность в некотором роде.  А  потом,  если  правду  сказать,  есть  свой
интерес.  Зять  желает  баллотироваться  в  непременные  члены;   они   люди
небогатые, и нужно провести его. Вот эти господа зачем ездят? -  сказал  он,
указывая на того ядовитого господина, который говорил за губернским столом.
     - Это новое поколение дворянства.
     - Новое-то новое. Но не дворянство. Это землевладельцы, а мы  помещики.
Они как дворяне налагают сами на себя руки.
     - Да ведь вы говорите, что это отжившее учреждение.
     - Отжившее-то отжившее, а все бы с ним надо обращаться  поуважительнее.
Хоть бы Снетков... Хороши мы, нет ли, мы тысячу лет росли. Знаете,  придется
если вам пред домом разводить садик, планировать, и растет  у  вас  на  этом
месте столетнее дерево... Оно  хотя  и  корявое  и  старое,  а  все  вы  для
клумбочек цветочных не срубите старика, а так клумбочки распланируете, чтобы
воспользоваться деревом. Его в год не вырастишь, -  сказал  он  осторожно  и
тотчас же переменил разговор. - Ну, а ваше хозяйство как?
     - Да нехорошо. Процентов пять.
     - Да, но вы себя не считаете. Вы тоже ведь чего-нибудь  стоите?  Вот  я
про себя скажу. Я до тех пор, пока не  хозяйничал,  получал  на  службе  три
тысячи. Теперь я работаю больше, чем на службе, и, так же  как  вы,  получаю
пять процентов, и то дай бог. А свои труды задаром.
     - Так зачем же вы это делаете? Если прямой убыток?
     - А вот делаешь! Что прикажете?  Привычка,  и  знаешь,  что  так  надо.
Больше вам скажу,  -  облокачиваясь  об  окно  и  разговорившись,  продолжал
помещик, - сын не имеет никакой охоты к хозяйству. Очевидно,  ученый  будет.
Так что некому будет продолжать. А все делаешь. Вот нынче сад насадил.
     - Да, да, - сказал  Левин,  -  это  совершенно  справедливо.  Я  всегда
чувствую, что нет настоящего расчета в моем хозяйстве, а делаешь... Какую-то
обязанность чувствуешь к земле.
     - Да вот я вам скажу, - продолжал помещик. - Сосед купец был у меня. Мы
прошлись по хозяйству, по саду. "Нет, говорит, Степан Васильич, все у вас  в
порядке идет, но садик в забросе". А он у меня в порядке. "На мой  разум,  я
бы эту липу срубил. Только в сок надо. Ведь их тысяча  лип,  из  каждой  два
хороших лубка выйдет. А  нынче  лубок  в  цене,  и  струбов  бы  липовеньких
нарубил".
     - А на эти деньги он бы накупил скота или землицу купил бы за  бесценок
и мужикам роздал бы внаймы, - с улыбкой докончил Левин, очевидно не раз  уже
сталкивавшийся с подобными расчетами. - И он составит себе состояние. А вы и
я - только дай бог нам свое удержать и детям оставить.
     - Вы женаты, я слышал? - сказал помещик.
     - Да, - с гордым удовольствием отвечал Левин. - Да, это что-то странно,
- продолжал он. - Так мы без расчета и  живем,  точно  приставлены  мы,  как
весталки древние, блюсти огонь какой-то.
     Помещик усмехнулся под белыми усами.
     - Есть из нас тоже, вот хоть бы наш приятель Николай Иваныч или  теперь
граф Вронский поселился, те хотят промышленность  агрономическую  вести;  но
это до сих пор, кроме как капитал убить, ни к чему не ведет.
     - Но для чего же мы не делаем как купцы? На лубок  не  срубаем  сад?  -
возвращаясь к поразившей его мысли, сказал Левин.
     - Да вот, как вы сказали, огонь блюсти. А  то  не  дворянское  дело.  И
дворянское дело наше делается не здесь, на выборах, а  там,  в  своем  углу.
Есть тоже свой сословный инстинкт, что должно  или  не  должно.  Вот  мужики
тоже, посмотрю на них другой раз:  как  хороший  мужик,  так  хватает  земли
нанять сколько может. Какая ни  будь  плохая  земля,  все  пашет.  Тоже  без
расчета. Прямо в убыток.
     -  Так  так  и  мы,  -  сказал  Левин.  -  Очень,  очень  приятно  было
встретиться, - прибавил он, увидав подходившего к нему Свияжского.
     - А мы вот встретились в первый раз после как у вас, - сказал  помещик,
- да и заговорились.
     - Что ж, побранили новые порядки? - с улыбкой сказал Свияжский.
     - Не без того.
     - Душу отводили.

XXX 

     Свияжский взял под руку Левина и пошел с ним к своим.
     Теперь  уж  нельзя  было  миновать  Вронского.  Он  стоял  со  Степаном
Аркадьичем и Сергеем Ивановичем и смотрел прямо на подходившего Левина.
     - Очень рад.  Кажется,  я  имел  удовольствие  встретить...  у  княгини
Щербацкой, - сказал он, подавая руку Левину.
     - Да, я очень помню нашу встречу, - сказал Левин и, багрово  покраснев,
тотчас же отвернулся и заговорил с братом.
     Слегка улыбнувшись, Вронский продолжал говорить со Свияжским, очевидно,
не имея никакого желания вступать в разговор с Левиным; но Левин,  говоря  с
братом,  беспрестанно  оглядывался  на  Вронского,  придумывая,  о  чем   бы
заговорить с ним, чтобы загладить свою грубость.
     - За чем же теперь дело? - спросил Левин, оглядываясь на  Свияжского  и
Вронского.
     - За Снетковым. Надо, чтоб  он  отказался  или  согласился,  -  отвечал
Свияжский..
     - Да что же он, согласился или нет?
     - В том-то и дело, что ни то ни се, - сказал Вронский.
     - А если откажется, кто же  будет  баллотироваться?  -  спросил  Левин,
поглядывая на Вронского.
     - Кто хочет, - сказал Свияжский.
     - Вы будете? - спросил Левин.
     - Только не я, - смутившись и бросив  испуганный  взгляд  на  стоявшего
подле с Сергеем Ивановичем ядовитого господина, сказал Свияжский.
     - Так кто же? Неведовский? - сказал Левин, чувствуя, что он запутался.
     Но это было еще хуже. Неведовский и Свияжский были два кандидата.
     - Уж я-то ни в каком случае, - ответил ядовитый господин.
     Это был сам Неведовский. Свияжский познакомил с ним Левина.
     - Что, и тебя забрало за живое? - сказал  Степан  Аркадьич,  подмигивая
Вронскому. - Это вроде скачек. Пари можно.
     - Да, это забирает за живое, - сказал Вронский. - И,  раз  взявшись  за
дело, хочется его сделать. Борьба! - сказал он,  нахмурившись  и  сжав  свои
сильные скулы.
     - Что за делец Свияжский! Так ясно у него все.
     - О да, - рассеянно сказал Вронский.
     Наступило молчание, во время которого  Вронский,  -  так  как  надо  же
смотреть на что-нибудь, - посмотрел на Левина, на его ноги, на  его  мундир,
потом на его лицо и, заметив мрачные,  направленные  на  себя  глаза,  чтобы
сказать что-нибудь, сказал:
     - А как это вы - постоянный деревенский житель и не мировой  судья?  Вы
не в мундире мирового судьи.
     - Оттого, что я считаю, что мировой суд  есть  дурацкое  учреждение,  -
отвечал мрачно Левин, все время ждавший  случая  разговориться  с  Вронским,
чтобы загладить свою грубость при первой встрече.
     - Я этого не  полагаю,  напротив,  -  со  спокойным  удивлением  сказал
Вронский.
     - Это игрушка, - перебил его Левин. - Мировые судьи нам не нужны.  Я  в
восемь лет не имел ни одного дела. А какое имел, то было  решено  навыворот.
Мировой судья от меня в сорока  верстах.  Я  должен  о  деле  в  два  рубля,
посылать поверенного, который стоит пятнадцать.
     И он рассказал, как мужик украл у мельника муку, и когда мельник сказал
ему это, то мужик подал иск в клевете. Все это  было  некстати  и  глупо,  и
Левин, в то время как говорил, сам чувствовал это.
     - О, это  такой  оригинал!-  сказал  Степан  Аркадьич  со  своею  самою
миндальною улыбкой. - Пойдемте, однако; кажется баллотируют...
     И они разошлись.
     - Я не понимаю, - сказал Сергей Иванович, заметивший  неловкую  выходку
брата, - я не понимаю, как можно быть  до  такой  степени  лишенным  всякого
политического такта. Вот чего мы, русские, не имеем. Губернский предводитель
- наш противник, ты с ним ami cochon и просишь его баллотироваться.  А  граф
Вронский... я друга себе из него не сделаю; он звал обедать, я  не  поеду  к
нему; но он наш, зачем же  делать  из  него  врага?  Потом,  ты  спрашиваешь
Неведовского, будет ли он баллотироваться. Это не делается.
     - Ах, я ничего не понимаю! И все это пустяки, - мрачно отвечал Левин.
     - Вот ты говоришь, что все это пустяки, а возьмешься, так все путаешь.
     Левин замолчал, и они вместе вошли в большую залу.
     Губернский предводитель, несмотря на то, что он  чувствовал  в  воздухе
приготовляемый ему подвох, и  несмотря  на  то,  что  не  все  просили  его,
все-таки решился баллотироваться. Все в зале замолкло, секретарь громогласно
объявил, что баллотируется в губернские предводители ротмистр гвардии Михаил
Степанович Снетков.
     Уездные предводители заходили с тарелочками, в которых  были  шары,  от
своих столов к губернскому, и начались выборы.
     - Направо клади, - шепнул Степан Аркадьич Левину,  когда  он  вместе  с
братом вслед за предводителем подошел к столу. Но  Левин  забыл  теперь  тот
расчет, который объясняли ему, и  боялся,  не  ошибся  ли  Степан  Аркадьич,
сказав "направо". Ведь Снетков был враг. Подойдя к ящику, он  держал  шар  в
правой, но, подумав, что ошибся, перед самым ящиком переложил  шар  в  левую
руку и, очевидно, потом положил налево. Знаток дела, стоявший  у  ящика,  по
одному движению локтя узнававший, кто куда положит,  недовольно  поморщился.
Ему не на чем было упражнять свою проницательность.
     Все  замолкло,  и  послышался  счет   шаров.   Потом   одинокий   голос
провозгласил число избирательных и неизбирательных.
     Предводитель был  выбран  значительным  большинством.  Все  зашумело  и
стремительно бросилось к двери. Снетков вошел, и  дворянство  окружило  его,
поздравляя.
     - Ну, теперь кончено? - спросил Левин у Сергея Ивановича.
     - Только начинается, - улыбаясь, сказал за Сергея Ивановича  Свияжский.
- Кандидат предводителя может получить больше шаров.
     Левин совсем опять забыл про это. Он вспомнил только  теперь,  что  тут
была какая-то тонкость, но ему скучно было вспоминать, в чем  она  состояла.
На него нашло уныние, и захотелось выбраться из этой толпы.
     Так как никто не обращал на него внимания и он, казалось, никому не был
нужен,  он  потихоньку  направился  в  маленькую  залу,  где  закусывали,  и
почувствовал  большое  облегчение,  опять  увидав  лакеев.  Старичок   лакей
предложил ему покушать, и  Левин  согласился.  Съев  котлетку  с  фасолью  и
поговорив с лакеем о прежних господах, Левин, не желая входить в  залу,  где
ему было так неприятно, пошел пройтись на хоры.
     Хоры были полны нарядных дам, перегибавшихся через перила и старавшихся
не проронить ни одного слова из того, что говорилось внизу. Около дам сидели
и стояли элегантные адвокаты, учителя гимназии  в  очках  и  офицеры.  Везде
говорилось о выборах и о том, как измучался предводитель и как  хороши  были
прения; в одной группе Левин слышал похвалу своему брату. Одна дама говорила
адвокату:
     - Как я рада, что  слышала  Кознышева!  Это  стоит,  чтобы  поголодать.
Прелесть! Как ясно и слышно все! Вот у вас в  суде  никто  так  не  говорит.
Только один Майдель, и то он далеко не так красноречив.
     Найдя свободное место у перил,  Левин  перегнулся  и  стал  смотреть  и
слушать.
     Все дворяне сидели за перегородочками в своих уездах.  Посередине  залы
стоял человек в мундире и тонким, громким голосом провозглашал:
     -  Баллотируется  в  кандидаты  губернского   предводителя   дворянства
штаб-ротмистр Евгений Иванович Апухтин!
     Наступило мертвое молчание, и послышался один слабый старческий голос:
     - Отказался!
     - Баллотируется надворный советник Петр Петрович Боль, - начинал  опять
голос.
     - Отказался! - раздавался молодой визгливый голос.
     Опять начиналось то же, и опять  "отказался".  Так  продолжалось  около
часа. Левин, облокотившись на перила, смотрел и слушал. Сначала он удивлялся
и хотел понять, что это значило; потом, убедившись, что понять этого  он  не
может, ему стало скучно. Потом,  вспомнив  все  то  волнение  и  озлобление,
которые он видел на всех лицах, ему стало грустно: он решился уехать и пошел
вниз. Проходя через сени хор, он встретил ходившего взад  и  вперед  унылого
гимназиста с подтекшими глазами. На лестнице же ему встретилась пара:  дама,
быстро бежавшая на каблучках, и легкий товарищ прокурора.
     - Я говорил вам, что не опоздаете, - сказал прокурор в  то  время,  как
Левин посторонился, пропуская даму.
     Левин уже был на выходной лестнице  и  доставал  из  жилетного  кармана
номерок своей шубы, когда секретарь  поймал  его.  -  Пожалуйте,  Константин
Дмитрич, баллотируют.
     В кандидаты баллотировался так решительно отказавшийся Неведовский.
     Левин подошел к двери в залу: она была заперта.  Секретарь  постучался,
дверь  отворилась,  и  навстречу  Левину  проюркнули   два   раскрасневшиеся
помещика.
     - Мочи моей нет, - сказал один раскрасневшийся помещик.
     Вслед за помещиком высунулось лицо губернского предводителя.  Лицо  это
было страшно от изнеможения и страха.
     - Я тебе сказал не выпускать! - крикнул он сторожу.
     - Я впустил, ваше превосходительство!
     - Господи!- и, тяжело вздохнув, губернский предводитель, устало  шмыгая
в своих белых панталонах, опустив голову, пошел по средине залы  к  большому
столу.
     Неведовскому переложили, как и было рассчитано,  и  он  был  губернским
предводителем. Многие были веселы, многие были довольны, счастливы, многие в
восторге, многие недовольны и несчастливы.  Губернский  предводитель  был  в
отчаянии, которого он не мог скрыть. Когда Неведовский пошел из залы,  толпа
окружила его и восторженно следовала за ним, так  же  как  она  следовала  в
первый день за губернатором, открывшим выборы, и так же как она следовала за
Снетковым, когда тот был выбран.

XXXI 

     Вновь избранный  губернский  предводитель  и  многие  из  торжествующей
партии новых обедали в этот день у Вронского.
     Вронский приехал на выборы и потому, что ему было скучно  в  деревне  и
нужно было заявить свои права на  свободу  пред  Анной,  и  для  того,  чтоб
отплатить Свияжскому поддержкой на выборах за все его хлопоты для  Вронского
на земских выборах, и более всего  для  того,  чтобы  строго  исполнить  все
обязанности того положения  дворянина  и  землевладельца,  которые  он  себе
избрал. Но он никак не ожидал, чтоб это дело выборов  так  заняло  его,  так
забрало за живое и чтоб он мог так хорошо делать это дело. Он был совершенно
новый человек в кругу дворян, но, очевидно, имел успех и не ошибался, думая,
что приобрел уже влияние между дворянами.  Влиянию  его  содействовало:  его
богатство и знатность; прекрасное помещение в городе,  которое  уступил  ему
старый  знакомый,  Ширков,  занимавшийся  финансовыми  делами  и  учредивший
процветающий  банк  в  Кашине;  отличный  повар  Вронского,  привезенный  из
деревни;   дружба   с   губернатором,   который   был   товарищем,   и   еще
покровительствуемым товарищем, Вронского; а более всего - простые, ровные ко
всем отношения, очень скоро заставившие большинство дворян изменить суждение
о его  мнимой  гордости.  Он  чувствовал  сам,  что,  кроме  этого  шального
господина, женатого на Кити Щербацкой, который a propos de bottes с  бешеною
злобой наговорил ему кучу ни к чему нейдущих глупостей, каждый  дворянин,  с
которым он знакомился, делался его сторонником.  Он  ясно  видел,  и  другие
признавали это, что успеху  Неведовского  очень  много  содействовал  он.  И
теперь у себя за столом, празднуя выбор Неведовского, он испытывал  приятное
чувство торжества за своего избранника. Самые выборы так заманили его,  что,
если  он  будет  женат  к   будущему   трехлетию,   он   и   сам   подумывал
баллотироваться, - вроде того, как  после  выигрыша  приза  чрез  жокея  ему
захотелось скакать самому.
     Теперь же праздновался выигрыш жокея. Вронский сидел в голове стола, по
правую руку его сидел молодой губернатор, свитский генерал. Для всех это был
хозяин  губернии,  торжественно  открывавший  выборы,  говоривший   речь   и
возбуждавший и уважение и раболепность во многих, как  видел  Вронский;  для
Вронского же это был Маслов Катька, - такое было у него прозвище в  Пажеском
корпусе, - конфузившийся пред ним, и которого Вронский старался mettre a son
aise. По левую  руку  сидел  Неведовский  со  своим  юным,  непоколебимым  и
ядовитым лицом. С ним Вронский был прост и уважителен.
     Свияжский переносил свою неудачу весело. Это даже не была  неудача  для
него, как он и сам сказал, с бокалом обращаясь к Неведовскому: лучше  нельзя
было  найти  представителя  того   нового   направления,   которому   должно
последовать дворянство. И потому все  честное,  как  он  сказал,  стояло  на
стороне нынешнего успеха и торжествовало его.
     Степан Аркадьич был тоже  рад,  что  весело  провел  время  и  что  все
довольны. За  прекрасным  обедом  перебирались  эпизоды  выборов.  Свияжский
комически  передал  слезливую  речь  предводителя  и  заметил,  обращаясь  к
Неведовскому, что его  превосходительству  придется  избрать  другую,  более
сложную, чем слезы, поверку сумм. Другой шутливый  дворянин  рассказал,  как
выписаны были лакеи в чулках для бала губернского предводителя и как  теперь
их придется отослать назад, если новый губернский предводитель не даст  бала
с лакеями в чулках.
     Беспрестанно во время обеда, обращаясь к Неведовскому,  говорили:  "наш
губернский предводитель" и "ваше превосходительство".
     Это говорилось с тем же удовольствием, с каким молодую женщину называют
"madame"  и  по  имени  мужа.  Неведовский  делал  вид,  что  он  не  только
равнодушен, но и презирает это звание, но очевидно было, что он  счастлив  и
держит себя под уздцы, чтобы не выразить восторга, не подобающего той новой,
либеральной среде, в которой все находились.
     За обедом было  послано  несколько  телеграмм  людям,  интересовавшимся
ходом выборов. И Степан Аркадьич, которому было очень весело,  послал  Дарье
Александровне телеграмму такого содержания: "Неведовский выбран  двенадцатью
шарами. Поздравляю. Передай". Он продиктовал ее  вслух,  заметив:  "Надо  их
порадовать". Дарья же Александровна,  получив  депешу,  только  вздохнула  о
рубле за телеграмму и поняла, что дело было в конце обеда.  Она  знала,  что
Стива имеет слабость в конце обедов "faire jouer le telegraphe".
     Все  было,  вместе  с  отличным  обедом  и   винами   не   от   русских
виноторговцев, а прямо заграничной  разливки,  очень  благородно,  просто  и
весело.  Кружок  людей  в  двадцать  человек  был  подобран   Свияжским   из
единомышленных,  либеральных,  новых  деятелей   и   вместе   остроумных   и
порядочных.  Пили  тосты,  тоже  полушутливые,  и  за   нового   губернского
предводителя, и за губернатора, и за директора банка, и за "любезного нашего
хозяина".
     Вронский  был  доволен.  Он  никак  не  ожидал  такого  милого  тона  в
провинции.
     В конце обеда стало еще веселее. Губернатор просил  Вронского  ехать  в
концерт в пользу  братии,  который  устраивала  его  жена,  желающая  с  ним
познакомиться.
     -  Там  будет  бал,  и  ты  увидишь  нашу  красавицу.  В   самом   деле
замечательно.
     - Not in my line,  -  отвечал  Вронский,  любивший  это  выражение,  но
улыбнулся и обещал приехать.
     Уже пред выходом из-за стола, когда все закурили, камердинер  Вронского
подошел к нему с письмом на подносе.
     - Из Воздвиженского с нарочным, - сказал он с значительным выражением.
     - Удивительно, как он похож на товарища прокурора Свентицкого, - сказал
один из гостей по-французски про  камердинера,  в  то  время  как  Вронский,
хмурясь, читал письмо.
     Письмо было от Анны. Еще прежде чем он прочел письмо, он уже  знал  его
содержание.  Предполагая,  что  выборы  кончатся  в  пять  дней,  он  обещал
вернуться в пятницу. Нынче была суббота, и он знал, что  содержанием  письма
были упреки в том, что он не вернулся вовремя.  Письмо,  которое  он  послал
вчера вечером, вероятно, не дошло еще.
     Содержание было то самое,как он  ожидал,но  форма  была  неожиданная  и
особенно неприятная ему. "Ани очень больна, доктор говорит, что  может  быть
воспаление. Я одна теряю голову. Княжна Варвара не помощница,  а  помеха.  Я
ждала тебя третьего дня, вчера и теперь посылаю узнать, где ты и что  ты?  Я
сама хотела ехать, но раздумала, зная, что это  будет  тебе  неприятно.  Дай
ответ какой-нибудь, чтоб я знала, что делать".
     Ребенок болен, а она сама хотела ехать. Дочь больна, и этот  враждебный
тон.
     Это невинное веселье выборов и та мрачная,тяжелая любовь, к которой  он
должен был вернуться, поразили Вронского своею противоположностью.  Но  надо
было ехать, и он по первому поезду, в ночь, уехал к себе.

XXXII 

     Перед отъездом Вронского на выборы, обдумав то, что те  сцены,  которые
повторялись между ними при каждом его отъезде, могут только охладить,  а  не
привязать его, Анна решилась сделать над собой все возможные  усилия,  чтобы
спокойно переносить разлуку с ним. Но тот холодный,  строгий  взгляд,которым
он посмотрел на нее, когда пришел объявить о своем отъезде, оскорбил  ее,  и
еще он не уехал, как спокойствие ее уже было разрушено.
     В одиночестве потом передумывая этот взгляд, который выражал  право  на
свободу, она пришла, как и всегда, к одному - к  сознанию  своего  унижения.
"Он имеет право уехать когда и куда он хочет. Не только уехать, но  оставить
меня. Он имеет все права, я не имею никаких. Но, зная это, он не должен  был
этого делать. Однако что же он сделал?.. Он посмотрел на  меня  с  холодным,
строгим выражением. Разумеется, это неопределимо, неосязаемо,  но  этого  не
было прежде, и этот взгляд многое  значит,  -  думала  она.  -  Этот  взгляд
показывает, что начинается охлаждение".
     И хотя она убедилась, что начинается  охлаждение,  ей  все-таки  нечего
было делать, нельзя было ни в чем изменить своих отношений к нему. Точно так
же как прежде, одною любовью и привлекательностью она могла удержать его.  И
так же как прежде, занятиями днем и морфином по ночам  она  могла  заглушать
страшные мысли о том, что будет, если он разлюбит ее. Правда, было еще  одно
средство: не удерживать его, - для этого она не хотела ничего другого, кроме
его любви, - но сблизиться с ним, быть в таком положении, чтоб он не покидал
ее. Это средство было развод и брак. И она стала  желать  этого  и  решилась
согласиться в первый же раз, как он или Стива заговорят ей об этом.
     В таких мыслях она провела без него пять дней,  те  самые,  которые  он
должен был находиться в отсутствии.
     Прогулки, беседы с княжной Варварой,  посещения  больницы,  а  главное,
чтение, чтение одной книги за другой занимали ее время. Но на  шестой  день,
когда кучер вернулся без него, она почувствовала, что уже не в  силах  ничем
заглушать мысль о нем и о том, что он там делает. В это самое время дочь  ее
заболела. Анна взялась ходить за нею, но и это не развлекло  ее,  тем  более
что болезнь не была опасна. Как она ни старалась, она не  могла  любить  эту
девочку, а притворяться в любви она не могла. К вечеру этого дня,  оставшись
одна, Анна почувствовала такой страх за него,  что  решилась  было  ехать  в
город, но, раздумав хорошенько, написала то противоречивое  письмо,  которое
получил Вронский, и, не перечтя его, послала с нарочным. На другое утро  она
получила его письмо и раскаялась в своем. Она с  ужасом  ожидала  повторения
того строгого взгляда, который он бросил на нее, уезжая, особенно  когда  он
узнает, что девочка не была опасно больна. Но все-таки она  была  рада,  что
написала ему. Теперь Анна уже признавалась себе, что он тяготится ею, что он
с сожалением бросает свою свободу, чтобы вернуться к ней, и, несмотря на то,
она рада была, что он приедет. Пускай он тяготится, но будет тут с нею, чтоб
она видела его, знала каждое его движение.
     Она сидела в гостиной, под  лампой,  с  новою  книгой  Тэна  и  читала,
прислушиваясь к звукам  ветра  на  дворе  и  ожидая  каждую  минуту  приезда
экипажа. Несколько раз ей казалось, что она слышала звуки колес, но она оши-
балась; наконец послышались не только звуки колес,  но  и  покрик  кучера  и
глухой звук в  крытом  подъезде.  Даже  княжна  Варвара,  делавшая  пасьянс,
подтвердила это, и Анна, вспыхнув, встала, но, вместо того чтоб  идти  вниз,
как она прежде два раза ходила, она остановилась. Ей вдруг стало  стыдно  за
свой обман, но более  всего  страшно  за  то,  как  он  примет  ее.  Чувство
оскорбления уже прошло; она только боялась выражения его неудовольствия. Она
вспомнила, что дочь уже второй день была совсем  здорова.  Ей  даже  досадно
стало на нее за то, что она оправилась как раз в то время, как было  послано
письмо. Потом она вспомнила  его,  что  он  тут,  весь,  со  своими  руками,
глазами. Она услыхала  его  голос.  И,  забыв  все,  радостно  побежала  ему
навстречу.
     - Ну, что Ани? - робко сказал он снизу, глядя на сбегавшую к нему Анну.
     Он сидел на стуле, и лакей стаскивал с него теплый сапог.
     - Ничего, ей лучше.
     - А ты? - сказал он, отряхиваясь.
     Она взяла его обеими руками за руку и потянула ее  к  своей  талии,  не
спуская с него глаз.
     - Ну, я очень рад, - сказал он, холодно оглядывая ее, ее  прическу,  ее
платье, которое он знал, что она надела для него.
     Все  это  нравилось  ему,  но  уже  столько   раз   нравилось!   И   то
строго-каменное выражение, которого она так  боялась,  остановилось  на  его
лице.
     - Ну, я очень рад. А ты здорова? - сказал  он,  отерев  платком  мокрую
бороду и целуя ее руку.
     "Все равно, - думала она, - только бы он был тут, а когда он тут, он не
может, не смеет не любить меня".
     Вечер прошел счастливо и весело при княжне Варваре, которая  жаловалась
ему, что Анна без него принимала морфин.
     - Что ж делать? Я не могла спать... Мысли мешали. При нем я никогда  не
принимаю. Почти никогда.
     Он рассказал про выборы, и Анна  умела  вопросами  вызвать  его  на  то
самое, что веселило его, -  на  его  успех.  Она  рассказала  ему  все,  что
интересовало его дома. И все сведения ее были самые веселые.
     Но поздно вечером, когда они остались одни, Анна, видя, что  она  опять
вполне овладела им, захотела  стереть  то  тяжелое  впечатление  взгляда  за
письмо. Она сказала:
     - А признайся, тебе досадно было получить письмо, и ты не поверил мне?
     Только что она сказала это, она поняла, что,  как  ни  любовно  он  был
теперь расположен к ней, он этого не простил ей.
     - Да, - сказал он. - Письмо было такое странное. То Ани больна,  то  ты
сама хотела приехать.
     - Это все было правда.
     - Да я и не сомневаюсь.
     - Нет, ты сомневаешься. Ты недоволен, я вижу.
     - Ни одной минуты. Я только недоволен, это  правда,  тем,  что  ты  как
будто не хочешь допустить, что есть обязанности...
     - Обязанности ехать в концерт...
     - Но не будем говорить, - сказал он.
     - Почему же не говорить? - сказала она.
     - Я только хочу сказать, что могут встретиться  дела  необходимые.  Вот
теперь мне надо будет ехать в Москву, по делу дома... Ах,  Анна,  почему  ты
так раздражительна? Разве ты не знаешь, что я не могу без тебя жить?
     - А если так, - сказала  Анна  вдруг  изменившимся  голосом,  -  то  ты
тяготишься этою жизнью... Да, ты приедешь на день и уедешь, как поступают...
     - Анна, это жестоко. Я всю жизнь готов отдать...
     Но она не слушала его.
     - Если ты поедешь в Москву, то и я поеду. Я не останусь здесь.  Или  мы
должны разойтись, или жить вместе.
     - Ведь ты знаешь, что это одно мое желанье. Но для этого...
     - Надо развод? Я напишу ему. Я вижу, что я не могу  так  жить...  Но  я
поеду с тобой в Москву.
     - Точно ты угрожаешь мне. Да я ничего так не желаю, как не  разлучаться
с тобою, - улыбаясь, сказал Вронский.
     Но  не  только  холодный,  злой   взгляд   человека   преследуемого   и
ожесточенного блеснул в его глазах, когда он говорил эти нежные слова.
     Она видела этот взгляд и верно угадала его значение. "Если так, то  это
несчастие!" - говорил этот его взгляд. Это было минутное впечатление, но она
никогда уже не забыла его.
     Анна написала письмо мужу, прося его  о  разводе,  и  в  конце  ноября,
расставшись с княжной Варварой, которой надо было ехать в Петербург,  вместе
с  Вронским  переехала  в  Москву.  Ожидая  каждый   день   ответа   Алексея
Александровича и вслед за тем  развода,  они  поселились  теперь  супружески
вместе.



Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6 | Часть 7 | Часть 8

Назад, к списку романов