Лев Толстой
Биография Толстого

Романы Толстого
- Анна Каренина
- Война и мир
» Все романы

Повести Толстого
- Детство
- Отрочество
- Юность
» Все повести

Рассказы Толстого
- Записки маркёра
- Корней Васильев
- Метель
» Все рассказы

Портреты


Анна Каренина

Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6 | Часть 7 | Часть 8


ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

I 

     Прошло почти два месяца. Была  уже  половина  жаркого  лета,  а  Сергей
Иванович только теперь собрался выехать из Москвы.
     В жизни Сергея Ивановича происходили за это время свои события.  Уже  с
год назад была кончена его книга, плод  шестилетнего  труда,  озаглавленная:
"Опыт обзора основ и форм государственности в Европе и в России".  Некоторые
отделы этой книги и введение были печатаемы в повременных изданиях, и другие
части были читаны Сергеем Ивановичем людям своего круга, так что мысли этого
сочинения не могли быть уже совершенной новостью для  публики;  но  все-таки
Сергей  Иванович  ожидал,  что  книга  его  появлением  своим  должна  будет
произвести серьезное впечатление на общество и если не переворот в науке, то
во всяком случае сильное волнение в ученом мире.
     Книга эта после  тщательной  отделки  была  издана  в  прошлом  году  и
разослана книгопродавцам.
     Ни у кого не спрашивая о ней, неохотно и равнодушно отвечая на  вопросы
своих друзей о том, как идет его книга, не спрашивая даже у  книгопродавцев,
как покупается она, Сергей Иванович зорко, с напряженным вниманием следил за
тем  первым  впечатлением,  какое  произведет  его  книга  в  обществе  и  в
литературе.
     Но прошла неделя, другая, третья, и в обществе не было заметно никакого
впечатления;  друзья  его,  специалисты  и  ученые,  иногда,   очевидно   из
учтивости, заговаривали о ней. Остальные же  его  знакомые,  не  интересуясь
книгой ученого содержания, вовсе не говорили с ним о ней. И  в  обществе,  в
особенности теперь занятом другим, было совершенное равнодушие. В литературе
тоже в продолжение месяца не было ни слова о книге.
     Сергей Иванович рассчитывал до подробности время, нужное  на  написание
рецензии, но прошел месяц, другой, было то же молчание.
     Только в "Северном жуке" в шуточном фельетоне о певце Драбанти, спавшем
с  голоса,  было  кстати  сказано  несколько  презрительных  слов  о   книге
Кознышева, показывавших, что книга эта уже давно осуждена всеми и предана на
всеобщее посмеяние.
     Наконец на третий  месяц  в  серьезном  журнале  появилась  критическая
статья. Сергей Иванович  знал  и  автора  статьи.  Он  встретил  его  раз  у
Голубцова.
     Автор статьи был очень молодой и больной фельетонист, очень бойкий  как
писатель, но чрезвычайно мало образованный и робкий в отношениях личных.
     Несмотря на совершенное презрение свое  к  автору,  Сергей  Иванович  с
совершенным уважением приступил к чтению статьи. Статья была ужасна.
     Очевидно, нарочно фельетонист понял всю книгу так, как невозможно  было
понять ее. Но он так ловко подобрал выписки, что для тех, которые не  читали
книги (а очевидно, почти никто не читал ее), совершенно было ясно,  что  вся
книга была не что  иное,  как  набор  высокопарных  слов,  да  еще  некстати
употребленных (что показывали вопросительные знаки), и что автор  книги  был
человек совершенно невежественный. И все это было так остроумно, что  Сергей
Иванович и сам бы не отказался от такого остроумия; но это-то и было ужасно.
     Несмотря на совершенную добросовестность,  с  которою  Сергей  Иванович
проверял справедливость доводов рецензента, он ни на минуту  не  остановился
на недостатках и ошибках, которые были осмеиваемы, - было слишком  очевидно,
что все это подобрано нарочно, -  но  тотчас  же  невольно  он  до  малейших
подробностей стал вспоминать свою встречу и разговор с автором статьи.
     "Не обидел ли я его чем-нибудь?" - спрашивал себя Сергей Иванович.
     И, вспомнив, как он при встрече  поправил  этого  молодого  человека  в
выказывавшем его невежество слове, Сергей Иванович нашел  объяснение  смысла
статьи.
     После этой статьи наступило мертвое, и печатное и изустное, молчание  о
книге,  и  Сергей  Иванович  видел,  что   его   шестилетнее   произведение,
выработанное с такою любовью и трудом, прошло бесследно.
     Положение Сергея Ивановича было еще тяжелее оттого, что, окончив книгу,
он не имел более кабинетной работы, занимавшей  прежде  бо'льшую  часть  его
времени.
     Сергей Иванович был умен, образован, здоров, деятелен и не  знал,  куда
употребить всю свою деятельность. Разговоры в гостиных, съездах,  собраниях,
комитетах, везде, где можно было говорить, занимали часть  его  времени;  но
он, давнишний городской житель, не позволял себе уходить всему в  разговоры,
как это делал его неопытный брат, когда бывал в Москве; оставалось еще много
досуга и умственных сил.
     На его счастье, в это самое тяжелое для него  по  причине  неудачи  его
книги время на смену вопросов  иноверцев,  американских  друзей,  самарского
голода, выставки, спиритизма стал славянский вопрос, прежде только тлевшийся
в обществе, и Сергей Иванович, и прежде бывший одним из  возбудителей  этого
вопроса, весь отдался ему.
     В среде людей, к которым принадлежал Сергей Иванович, в это время ни  о
чем другом не говорили и не писали, как  о  славянском  вопросе  и  сербской
войне. Все то, что делает обыкновенно праздная толпа, убивая время, делалось
теперь в пользу славян. Балы, концерты, обеды, спичи, дамские наряды,  пиво,
трактиры - все свидетельствовало о сочувствии к славянам.
     Со многим из того, что  говорили  и  писали  по  этому  случаю,  Сергей
Иванович был не согласен в подробностях. Он  видел,  что  славянский  вопрос
сделался одним из тех модных увлечений, которые всегда, сменяя одно  другое,
служат обществу предметом занятия;  видел  и  то,что  много  было  людей,  с
корыстными, тщеславными целями. занимавшихся этим делом. Он  признавал,  что
газеты печатали много ненужного и преувеличенного, с одною целью -  обратить
на себя внимание и перекричать других. Он видел, что при этом общем  подъеме
общества  выскочили  вперед  и  кричали  громче  других  все  неудавшиеся  и
обиженные: главнокомандующие без армий, министры без министерств, журналисты
без журналов, начальники партий без партизанов. Он видел, что много тут было
легкомысленного и  смешного;  но  он  видел  и  признавал  несомненный,  все
разраставшийся энтузиазм, соединивший в одно все классы  общества,  которому
нельзя было не сочувствовать. Резня единоверцев  и  братьев  славян  вызвала
сочувствие к страдающим и негодование к притеснителям. И геройство сербов  и
черногорцев, борющихся за великое дело,  породило  во  всем  народе  желание
помочь своим братьям уже не словом, а делом.
     Но притом было другое, радостное для Сергея Ивановича явление: это было
проявление общественного мнения. Общество определенно выразило свое желание.
Народная душа получила выражение, как говорил Сергей Иванович. И  чем  более
он занимался этим делом, тем очевиднее ему  казалось,  что  это  было  дело,
долженствующее получить громадные размеры, составить эпоху.
     Он посвятил всего себя на служение этому великому делу и забыл думать о
своей книге.
     Все время его теперь было занято, так что он не успевал отвечать на все
обращаемые к нему письма и требования.
     Проработав всю весну и часть лета, он только  в  июле  месяце  собрался
поехать в деревню к брату.
     Он ехал отдохнуть на две недели и  в  самой  святая  святых  народа,  в
деревенской глуши, насладиться видом того поднятия народного духа, в котором
он и все столичные и городские жители были вполне убеждены. Катавасов, давно
собиравшийся исполнить данное Левину обещание побывать у него, поехал с  ним
вместе.

II 

     Едва  Сергей  Иванович  с  Катавасовым  успели  подъехать  к   особенно
оживленной нынче народом станции Курской железной дороги и, выйдя из кареты,
осмотреть подъезжавшего сзади с вещами лакея, как подъехали и добровольцы на
четырех извозчиках. Дамы с букетами встретили их и в сопровождении хлынувшей
за ними толпы вошли в станцию.
     Одна из дам, встречавших добровольцев, выходя  из  залы,  обратилась  к
Сергею Ивановичу.
     - Вы тоже приехали проводить? - спросила она по-французски.
     - Нет, я сам еду, княгиня. Отдохнуть к брату. А вы всегда провожаете? -
с чуть заметной улыбкой сказал Сергей Иванович.
     - Да нельзя же! - отвечала княгиня. - Правда, что от нас отправлено уже
восемьсот? Мне не верил Мальвинский.
     - Больше восьмисот. Если считать тех, которые отправлены  не  прямо  из
Москвы, уже более тысячи, - сказал Сергей Иваныч.
     - Ну вот. Я и говорила!- радостно подхватила дама. - И ведь правда, что
пожертвовано теперь около миллиона?
     - Больше, княгиня.
     - А какова нынешняя телеграмма? Опять разбили турок.
     - Да, я читал, -  отвечал  Сергей  Иваныч.  Они  говорили  о  последней
телеграмме, подтверждавшей то, что три дня сряду турки были разбиты на  всех
пунктах и бежали и что назавтра ожидалось решительное сражение.
     - Ах, да, знаете, один молодой человек, прекрасный, просился. Не  знаю,
почему сделали затруднение. Я хотела просить  вас,  я  его  знаю,  напишите,
пожалуйста, записку. Он от графини Лидии Ивановны прислан.
     Расспросив подробности, которые знала  княгиня  о  просившемся  молодом
человеке, Сергей Иванович, пройдя в первый класс, написал записку к тому, от
кого это зависело, и передал княгине.
     - Вы знаете, граф Вронский, известный... едет с этим поездом, - сказала
княгиня с торжествующею и многозначительною улыбкой, когда он опять нашел ее
и передал ей записку.
     - Я слышал, что он едет, но не знал когда. С этим поездом?
     - Я видела его. Он здесь; одна мать провожает его. Все-таки это лучшее,
что он мог сделать.
     - О да, разумеется.
     В то время как они говорили, толпа хлынула мимо них к обеденному столу.
Они тоже подвинулись и услыхали громкий голос одного  господина,  который  с
бокалом  в  руке  говорил  речь  добровольцам.  "Послужить   за   веру,   за
человечество, за братьев наших, - все возвышая голос, говорил господин. - На
великое дело благословляет вас матушка Москва. Живио!"  -  громко  и  слезно
заключил он.
     Все закричали живио! и еще новая толпа хлынула в залу и чуть не сбила с
ног княгиню.
     - А! княгиня, каково! - сияя радостной улыбкой, сказал Степан Аркадьич,
вдруг появившийся в середине толпы. - Не правда ли,  славно,  тепло  сказал?
Браво! И Сергей Иваныч! Вот вы бы сказали от  себя  так  -  несколько  слов,
знаете, ободрение; вы так это хорошо, - прибавил он с нежной, уважительной и
осторожной улыбкой, слегка за руку подвигая Сергея Ивановича.
     - Нет, я еду сейчас.
     - Куда?
     - В деревню, к брату, - отвечал Сергей Иванович.
     - Так  вы  жену  мою  увидите.  Я  писал  ей,  но  вы  прежде  увидите;
пожалуйста, скажите, что меня видели и что all right. Она поймет. А впрочем,
скажите ей, будьте добры, что я назначен членом комиссии соединенного... Ну,
да она поймет! Знаете, les petites miseres de  la  vie  humaine,  -  как  бы
извиняясь, обратился он  к  княгине.  -  А  Мягкая-то,  не  Лиза,  а  Бибиш,
посылает-таки тысячу ружей и двенадцать сестер. Я вам говорил?
     - Да, я слышал, - неохотно отвечал Кознышев.
     - А жаль, что вы уезжаете, - сказал Степан Аркадьич. - Завтра  мы  даем
обед двум отъезжающим - Димер-Бартнянский из Петербурга и  наш  Веселовский,
Гриша. Оба едут. Веселовский недавно женился. Вот  молодец!  Не  правда  ли,
княгиня? - обратился он к даме.
     Княгиня, не отвечая, посмотрела на Кознышева. Но то, что Сергей  Иваныч
и княгиня как будто желали отделаться от него, нисколько не смущало  Степана
Аркадьича. Он, улыбаясь, смотрел то на перо шляпы княгини, то  по  сторонам,
как будто припоминая что-то. Увидав проходившую даму с кружкой, он  подозвал
ее к себе и положил пятирублевую бумажку.
     - Не могу видеть этих кружек спокойно,  пока  у  меня  есть  деньги,  -
сказал он. - А какова нынешняя депеша? Молодцы черногорцы!
     - Что вы говорите!-  вскрикнул  он,  когда  княгиня  сказала  ему,  что
Вронский едет в этом поезде. На мгновение лицо  Степана  Аркадьича  выразило
грусть,  но  через  минуту,  когда,  слегка  подрагивая  на  каждой  ноге  и
расправляя бакенбарды, он вошел в комнату, где был Вронский, Степан Аркадьич
уже вполне забыл свои отчаянные рыдания над трупом сестры и видел в Вронском
только героя и старого приятеля.
     - Со всеми его недостатками нельзя  не  отдать  ему  справедливости,  -
сказала княгиня Сергею Ивановичу, как только Облонский отошел от них. -  Вот
именно вполне русская, славянская натура!  Только  я  боюсь,  что  Вронскому
будет неприятно его видеть. Как  ни  говорите,  меня  трогает  судьба  этого
человека. Поговорите с ним дорогой, - сказала княгиня.
     - Да, может быть, если придется.
     - Я никогда не любила его. Но это выкупает многое. Он  не  только  едет
сам, но эскадрон ведет на свой счет.
     - Да, я слышал.
     Послышался звонок. Все затолпились к дверям.
     - Вот он!- проговорила княгиня, указывая на Вронского, в длинном пальто
и в черной с широкими полями шляпе шедшего под руку с матерью. Облонский шел
подле него, что-то оживленно говоря.
     Вронский, нахмурившись, смотрел перед собою, как будто не  слыша  того,
что говорит Степан Аркадьич.
     Вероятно, по указанию Облонского он оглянулся в ту сторону, где  стояли
княгиня и Сергей Иванович, и молча приподнял шляпу. Постаревшее и выражавшее
страдание лицо его казалось окаменелым.
     Выйдя на платформу, Вронский молча, пропустив мать, скрылся в отделении
вагона.
     На платформе раздалось Боже, царя храни, потом  крики:  ура!  и  живио!
Один из добровольцев, высокий, очень молодой человек с  ввалившеюся  грудью,
особенно заметно кланялся, махая над головой войлочною шляпой и букетом.  За
ним высовывались, кланяясь тоже, два офицера и  пожилой  человек  с  большой
бородой, в засаленной фуражке.

III 

     Простившись с княгиней, Сергей Иваныч вместе с  подошедшим  Катавасовым
вошел в битком набитый вагон, и поезд тронулся.
     На Царицынской станции поезд был встречен стройным хором молодых людей,
певших: "Славься". Опять добровольцы кланялись  и  высовывались,  но  Сергей
Иванович не обращал на них внимания; он столько имел  дел  с  добровольцами,
что уже знал их общий тип, и это  не  интересовало  его.  Катавасов  же,  за
своими учеными занятиями не имевший  случая  наблюдать  добровольцев,  очень
интересовался ими и расспрашивал про них Сергея Ивановича.
     Сергей Иванович посоветовал  ему  пройти  во  второй  класс  поговорить
самому с ними. На следующей станции Катавасов исполнил этот совет.
     На первой остановке  он  перешел  во  второй  класс  и  познакомился  с
добровольцами. Они сидели в углу вагона, громко  разговаривая  и,  очевидно,
зная, что внимание пассажиров и вошедшего Катавасова обращено на них. Громче
всех говорил высокий со впалою  грудью  юноша.  Он,  очевидно,  был  пьян  и
рассказывал про какую-то случившуюся в их  заведении  историю.  Против  него
сидел уже  немолодой  офицер  в  австрийской  военной  фуфайке  гвардейского
мундира. Он, улыбаясь, слушал рассказчика  и  останавливал  его.  Третий,  в
артиллерийском мундире, сидел на чемодане подле них. Четвертый спал.
     Вступив в разговор с юношей,  Катавасов  узнал,  что  это  был  богатый
московский купец, промотавший большое состояние до двадцати двух лет. Он  не
понравился Катавасову тем, что был изнежен, избалован и слаб здоровьем;  он,
очевидно,  был  уверен,  в  особенности  теперь,  выпив,  что  он  совершает
геройский поступок, и хвастался самым неприятным образом.
     Другой, отставной  офицер,  тоже  произвел  неприятное  впечатление  на
Катавасова. Это был, как видно, человек, попробовавший всего. Он  был  и  на
железной дороге, и управляющим, и сам заводил фабрики, и говорил  обо  всем,
без всякой надобности и невпопад употребляя ученые слова.
     Третий, артиллерист, напротив, очень  понравился  Катавасову.  Это  был
скромный, тихий человек, очевидно  преклонявшийся  пред  знанием  отставного
гвардейца и пред геройским самопожертвованием купца и сам о себе  ничего  не
говоривший. Когда Катавасов спросил его, что его побудило ехать в Сербию, он
скромно отвечал:
     - Да что ж, все едут. Надо тоже помочь и сербам. Жалко.
     - Да, в особенности ваших артиллеристов там мало, - сказал Катавасов.
     - Я ведь недолго служил в артиллерии; может, и в пехоту или в кавалерию
назначат.
     - Как же в пехоту, когда  нуждаются  в  артиллеристах  более  всего?  -
сказал Катавасов, соображая по годам артиллериста, что он должен быть уже  в
значительном чине.
     - Я не много служил в артиллерии, я юнкером в отставке, - сказал  он  и
начал объяснять, почему он не выдержал экзамена.
     Все это вместе произвело на Катавасова неприятное впечатление, и  когда
добровольцы  вышли  на  станцию  выпить,  Катавасов  хотел  в  разговоре   с
кем-нибудь поверить свое невыгодное впечатление. Один проезжающий старичок в
военном  пальто  все  время   прислушивался   к   разговору   Катавасова   с
добровольцами: Оставшись с ним один на один, Катавасов обратился к нему.
     - Да, какое разнообразие  положений  всех  этих  людей,  отправляющихся
туда, - неопределенно сказал Катавасов, желая высказать свое мнение и вместе
с тем выведать мнение старичка.
     Старичок был военный, делавший две кампании. Он знал, что такое военный
человек, и, по виду и разговору этих господ,  по  ухарству,  с  которым  они
прикладывались к фляжке дорогой, он считал их за плохих военных. Кроме того,
он был житель уездного города, и ему хотелось рассказать, как из его  города
пошел один солдат бессрочный, пьяница и вор, которого никто уже  не  брал  в
работники. Но, по опыту зная, что при теперешнем настроении общества  опасно
высказывать мнение, противное общему, и в особенности осуждать добровольцев,
он тоже высматривал Катавасова.
     - Что ж, там нужны люди. Говорят, сербские офицеры никуда не годятся.
     - О, да, а эти будут лизие, - сказал Катавасов, смеясь глазами.  И  они
заговорили о последней военной новости, и оба друг перед другом скрыли  свое
недоумение о том,  с  кем  назавтра  ожидается  сражение,  когда  турки,  по
последнему известию, разбиты на всех пунктах. И так, оба не высказав  своего
мнения, они разошлись.
     Катавасов, войдя в свой вагон, невольно кривя душой,  рассказал  Сергею
Ивановичу свои наблюдения над добровольцами, из которых оказывалось, что они
были отличные ребята.
     На большой станции в городе опять пение и крики встретили добровольцев,
опять явились с кружками сборщицы и сборщики,  и  губернские  дамы  поднесли
букеты добровольцам и пошли за ними в буфет; но все  это  было  уже  гораздо
слабее и меньше, чем в Москве.

IV 

     Во время остановки в губернском  городе  Сергей  Иванович  не  пошел  в
буфет, а стал ходить взад и вперед по платформе.
     Проходя в первый раз мимо отделения Вронского,  он  заметил,  что  окно
было задернуто. Но, проходя в другой раз, он увидал у окна  старую  графиню.
Она подозвала к себе Кознышева.
     - Вот еду, провожаю его до Курска, - сказала она.
     - Да, я слышал, - сказал Сергей Иванович, останавливаясь у  ее  окна  и
заглядывая в него. - Какая прекрасная черта с  его  стороны!-  прибавил  он,
заметив, что Вронского в отделении не было.
     - Да после его несчастья что ж ему было делать?
     - Какое ужасное событие! - сказал Сергей Иванович.
     - Ах, что я пережила! Да заходите... Ах, что я  пережила!  -  повторила
она, когда Сергей Иванович вошел и сел с ней рядом на диване. - Этого нельзя
себе представить! Шесть недель он не говорил ни с кем  и  ел  только  тогда,
когда я умоляла его. И ни одной минуты нельзя было оставить его  одного.  Мы
отобрали все, чем он мог убить себя; мы жили в нижнем этаже, но нельзя  было
ничего предвидеть. Ведь вы знаете, он уже стрелялся  раз  из-за  нее  же,  -
сказала она, и брови старушки нахмурились при этом воспоминании. -  Да,  она
кончила, как и должна была кончить такая женщина. Даже  смерть  она  выбрала
подлую, низкую.
     - Не нам судить, графиня, - со вздохом сказал Сергей Иванович, -  но  я
понимаю, как для вас это было тяжело.
     - Ах, не говорите! Я жила у себя в именье, и он был  у  меня.  Приносят
записку. Он написал ответ и отослал. Мы ничего не знали, что она тут же была
на станции. Вечером, я только ушла к себе, мне  моя  Мери  говорит,  что  на
станции дама бросилась под поезд. Меня как что-то ударило! Я поняла, что это
была она. Первое, что я сказала: не говорить ему. Но  они  уж  сказали  ему.
Кучер его там был и все видел. Когда я прибежала в его комнату, он  был  уже
не свой - страшно было смотреть на него. Он ни слова не  сказал  и  поскакал
туда. Уж я не знаю, что там было, но его привезли  как  мертвого.  Я  бы  не
узнала его. Prostration  complete,  говорил  доктор.  Потом  началось  почти
бешенство.
     - Ах, что говорить!- сказала графиня, махнув рукой.  -  Ужасное  время!
Нет, как ни говорите, дурная  женщина.  Ну,  что  это  за  страсти  какие-то
отчаянные. Это все что-то особенное  доказать.  Вот  она  и  доказала.  Себя
погубила и двух прекрасных людей - своего мужа и моего несчастного сына.
     - А что ее муж? - спросил Сергей Иванович.
     - Он взял ее дочь. Алеша в первое время на все был согласен. Но  теперь
его ужасно мучает, что он отдал чужому человеку свою дочь.  Но  взять  назад
слово он не может. Каренин приезжал на похороны. Но мы старались, чтоб он не
встретился с Алешей. Для него, для мужа, это все-таки легче.  Она  развязала
его. Но бедный сын мой отдался весь ей. Бросил все - карьеру, меня, и тут-то
она еще не пожалела его, а нарочно убила его совсем. Нет, как  ни  говорите,
самая смерть ее - смерть гадкой женщины без религии. Прости меня бог,  но  я
не могу не ненавидеть память ее, глядя на погибель сына.
     - Но теперь как он?
     - Это бог нам помог - эта сербская война. Я старый  человек,  ничего  в
этом не понимаю, но  ему  бог  это  послал.  Разумеется,  мне,  как  матери,
страшно; и главное, говорят, ce n'est pas tres bien vu a Petersbourg. Но что
же делать! Одно это могло его  поднять.  Яшвин  -  его  приятель  -  он  все
проиграл и собрался в Сербию. Он заехал к нему и уговорил  его.  Теперь  это
занимает его. Вы, пожалуйста, поговорите с ним, мне хочется его развлечь. Он
так грустен. Да на беду еще у него зубы разболелись. А вам  он  будет  очень
рад. Пожалуйста, поговорите с ним, он ходит с этой стороны.
     Сергей Иванович сказал, что он очень рад, и перешел на  другую  сторону
поезда.

V 

     В косой вечерней тени кулей, наваленных на платформе, Вронский в  своем
длинном пальто и надвинутой шляпе, с руками в карманах, ходил, как  зверь  в
клетке, на двадцати шагах быстро поворачиваясь. Сергею Ивановичу,  когда  он
подходил, показалось, что Вронский его  видит,  но  притворяется  невидящим.
Сергею Ивановичу это было все равно. Он стоял выше всяких  личных  счетов  с
Вронским.
     В эту минуту Вронский в глазах Сергея Ивановича был важный деятель  для
великого дела, и Кознышев считал своим долгом поощрить его  и  одобрить.  Он
подошел к нему.
     Вронский  остановился,  вгляделся,  узнал  и,  сделав  несколько  шагов
навстречу Сергею Ивановичу, крепко-крепко пожал его руку.
     - Может быть, вы и не желали со мной видеться, - сказал Сергей  Иваныч,
- но не могу ли я вам быть полезным?
     - Ни с кем мне не может быть так мало неприятно видеться, как с вами, -
сказал Вронский. - Извините меня. Приятного в жизни мне нет.
     - Я понимаю и  хотел  предложить  вам  свои  услуги,  -  сказал  Сергей
Иванович, вглядываясь в очевидно страдающее лицо Вронского. -  Не  нужно  ли
вам письмо к Ристичу, к Милану?
     - О нет! - как будто с трудом понимая, сказал Вронский. - Если вам  все
равно, то будемте ходить. В вагонах такая  духота.  Письмо?  Нет,  благодарю
вас; для того чтоб умереть, не  нужно  рекомендаций.  Нешто  к  туркам...  -
сказал он, улыбнувшись одним ртом. Глаза продолжали иметь сердито-страдающее
выражение.
     - Да, но вам, может быть, легче вступить в сношения,  которые  все-таки
необходимы, с человеком приготовленным. Впрочем, как хотите. Я очень рад был
услышать о вашем решении. И так уж столько  нападков  на  добровольцев,  что
такой человек, как вы, поднимает их в общественном мнении.
     - Я, как человек, - сказал Вронский, - тем хорош, что  жизнь  для  меня
ничего не стоит. А что физической энергии во мне довольно, чтобы врубиться в
каре и смять или лечь, - это я знаю. Я рад тому, что есть за что отдать  мою
жизнь, которая мне не то что не нужна, но постыла. Кому-нибудь пригодится. -
И он сделал нетерпеливое движение скулой от неперестающей, ноющей боли зуба,
мешавшей ему даже говорить с тем выражением, с которым он хотел.
     - Вы возродитесь, предсказываю вам, - сказал Сергей Иванович,  чувствуя
себя тронутым. - Избавление своих братьев от  ига  есть  цель,  достойная  и
смерти и жизни. Дай вам бог успеха внешнего - и внутреннего мира, - прибавил
он и протянул руку.
     Вронский крепко пожал протянутую руку Сергея Ивановича.
     - Да, как орудие, я могу годиться на что-нибудь. Но, как человек,  я  -
развалина, - с расстановкой проговорил он.
     Щемящая боль крепкого зуба, наполнявшая  слюною  его  рот,  мешала  ему
говорить. Он замолк, вглядываясь в колеса медленно и гладко подкатывавшегося
по рельсам тендера.
     И вдруг совершенно другая, не  боль,  а  общая  мучительная  внутренняя
неловкость заставила его забыть на  мгновение  боль  зуба.  При  взгляде  на
тендер и на рельсы, под влиянием разговора  с  знакомым,  с  которым  он  не
встречался после своего несчастия, ему вдруг вспомнилась она,  то  есть  то,
что оставалось еще от нее, когда  он,  как  сумасшедший,  вбежал  в  казарму
железнодорожной станции: на столе казармы бесстыдно растянутое посреди чужих
окровавленное тело, еще полное недавней  жизни;  закинутая  назад  уцелевшая
голова с своими тяжелыми  косами  и  вьющимися  волосами  на  висках,  и  на
прелестном лице, с полуоткрытым румяным ртом, застывшее странное,  жалкое  в
губах и ужасное  в  остановившихся  незакрытых  глазах,  выражение,  как  бы
словами выговаривавшее то страшное слово  -  о  том,  что  он  раскается,  -
которое она во время ссоры сказала ему.
     И он старался вспомнить ее такою, какою она  была  тогда,  когда  он  в
первый раз встретил ее тоже на станции, таинственною,  прелестной,  любящею,
ищущею и дающею счастье, а не жестоко-мстительною,  какою  она  вспоминалась
ему в последнюю минуту. Он старался вспоминать лучшие минуты с нею,  но  эти
минуты  были  навсегда  отравлены.  Он  помнил  ее   только   торжествующую,
свершившуюся угрозу  никому  не  нужного,  но  неизгладимого  раскаяния.  Он
перестал чувствовать боль зуба, и рыдания искривили его лицо.
     Пройдя молча  два  раза  подле  кулей  и  овладев  собой,  он  спокойно
обратился к Сергею Ивановичу:
     - Вы не имели телеграммы после вчерашней? Да, разбиты в третий раз,  но
назавтра ожидается решительное сражение.
     И,  поговорив  еще  о  провозглашении  королем  Милана  и  об  огромных
последствиях, которые это может иметь, они разошлись по своим вагонам  после
второго звонка.

VI 

     Не зная, когда ему можно будет выехать из Москвы,  Сергей  Иванович  не
телеграфировал брату, чтобы высылать за ним.  Левина  не  было  дома,  когда
Катавасов и Сергей Иванович на тарантасике, взятом на  станции,  запыленные,
как арапы, в двенадцатом часу дня  подъехали  к  крыльцу  покровского  дома.
Кити, сидевшая на балконе с отцом и сестрой, узнала деверя  и  сбежала  вниз
встретить его.
     - Как вам не совестно не дать знать, - сказала она, подавая руку Сергею
Ивановичу и подставляя ему лоб.
     - Мы прекрасно доехали и вас не беспокоили, - отвечал Сергей  Иванович.
- Я так пылен, что боюсь дотронуться. Я был так занят, что и не знал,  когда
вырвусь. А вы по-старому,  -  сказал  он  улыбаясь,  -  наслаждаетесь  тихим
счастьем вне течений в своем тихом затоне. Вот и наш приятель Федор Васильич
собрался наконец.
     - Но я не негр, я вымоюсь - буду похож на человека, - сказал  Катавасов
с своей обычною шутливостию, подавая руку  и  улыбаясь  особенно  блестящими
из-за черного лица зубами.
     - Костя будет очень рад. Он пошел на хутор. Ему бы пора прийти.
     - Все занимается хозяйством. Вот именно в затоне, - сказал Катавасов. -
А нам в городе, кроме сербской войны, ничего не видно. Ну, как мой  приятель
относится ? Верно, что-нибудь не как люди?
     - Да он так, ничего, как все, - несколько  сконфуженно  оглядываясь  на
Сергея Ивановича, отвечала Кити. - Так я пошлю за ним. А у нас папа  гостит.
Он недавно из-за границы приехал.
     И, распорядившись послать за Левиным и о том, чтобы провести запыленных
гостей умываться, одного в кабинет, другого в большую Доллину комнату,  и  о
завтраке гостям, она, пользуясь правом быстрых движений,  которых  она  была
лишена во время своей беременности, вбежала на балкон.
     - Это Сергей Иванович и Катавасов, профессор, - сказала она.
     - Ох, в жар тяжело! - сказал князь.
     - Нет, папа, он очень милый, и Костя  его  очень  любит,  -  как  будто
упрашивая  его  о  чем-то,  улыбаясь,  сказала  Кити,  заметившая  выражение
насмешливости на лице отца.
     - Да я ничего.
     - Ты поди, душенька, к ним, - обратилась Кити к сестре, - и  займи  их.
Они видели Стиву на станции, он здоров. А я побегу к Мите. Как на  беду,  не
кормила уж с самого чая. Он теперь проснулся и,  верно,  кричит.  -  И  она,
чувствуя прилив молока, скорым шагом пошла в детскую.
     Действительно, она не то что угадала (связь ее с ребенком не  была  еще
порвана), она верно узнала по приливу молока у себя недостаток пищи у него.
     Она знала, что он кричит, еще прежде, чем  она  подошла  к  детской.  И
действительно, он кричал. Она услышала его голос и прибавила  шагу.  Но  чем
скорее она шла, тем громче он кричал. Голос был  хороший,  здоровый,  только
голодный и нетерпеливый.
     - Давно, няня, давно? -  поспешно  говорила  Кити,  садясь  на  стул  и
приготовляясь к кормлению. - Да дайте же мне его скорее. Ах, няня, какая  вы
скучная, ну, после чепчик завяжете!
     Ребенок надрывался от жадного крика.
     - Да нельзя же, матушка, -  сказала  Агафья  Михайловна,  почти  всегда
присутствовавшая в детской. -  Надо  в  порядке  его  убрать.  Агу,  агу!  -
распевала она над ним, не обращая внимания на мать.
     Няня  понесла  ребенка  к  матери.  Агафья  Михайловна  шла  за  ним  с
распустившимся от нежности лицом.
     - Знает, знает. Вот верьте богу, матушка Катерина Александровна,  узнал
меня! - перекрикивала Агафья Михайловна ребенка.
     Но Кити не слушала ее слов. Ее нетерпение шло так же возрастая,  как  и
нетерпение ребенка.
     От нетерпения дело долго не могло уладиться.
     Ребенок хватал не то, что надо, и сердился.
     Наконец после отчаянного задыхающегося вскрика,  пустого  захлебывания,
дело  уладилось,  и  мать  и   ребенок   одновременно   почувствовали   себя
успокоенными и оба затихли.
     - Однако и он, бедняжка, весь в поту, - шепотом сказала Кити,  ощупывая
ребенка. - Вы почему же думаете, что он узнает? - прибавила она,  косясь  на
плутовски, как ей казалось, смотревшие из-под надвинувшегося  чепчика  глаза
ребенка, на равномерно отдувавшиеся щечки и на его ручку с красною  ладонью,
которою он выделывал кругообразные движения.
     - Не может быть! Уж если б узнавал, так меня бы узнал, -  сказала  Кити
на утверждение Агафьи Михайловны и улыбнулась.
     Она улыбалась тому, что, хотя она и говорила, что он не может узнавать,
сердцем она знала, что не только он узнает Агафью Михайловну, но что он  все
знает и понимает, и знает и понимает еще много такого, чего никто не знает и
что она, мать, сама узнала и стала понимать только благодаря ему. Для Агафьи
Михайловны, для няни, для деда, для  отца  даже  Митя  был  живое  существо,
требующее за собой только материального ухода; но для матери  он  уже  давно
был нравственное  существо,  с  которым  уже  была  целая  история  духовных
отношений.
     - А вот проснется, бог даст, сами увидите. Как вот этак сделаю, он  так
и просияет, голубчик. Так и просияет, как денек  ясный,  -  говорила  Агафья
Михайловна.
     - Ну, хорошо, хорошо, тогда увидим, - прошептала Кити. - Теперь  идите,
он засыпает.

VII 

     Агафья Михайловна вышла на цыпочках; няня спустила стору,  выгнала  мух
из-под кисейного полога кроватки и шершня, бившегося о стекла рамы, и  села,
махая березовою вянущею веткой над матерью и ребенком.
     - Жара-то, жара! Хоть бы бог дождичка дал, - проговорила она.
     - Да, да, ш-ш-ш... - только отвечала Кити, слегка покачиваясь  и  нежно
прижимая как будто перетянутую в кисти ниточкой пухлую ручку,  которою  Митя
все слабо махал, то закрывая, то открывая глазки. Эта ручка смущала Кити: ей
хотелось поцеловать  эту  ручку,  но  она  боялась  сделать  это,  чтобы  не
разбудить ребенка. Ручка, наконец, перестала двигаться, и  глаза  закрылись.
Только изредка, продолжая  свое  дело,  ребенок,  приподнимая  свои  длинные
загнутые ресницы,  взглядывал  на  мать  в  полусвете  казавшимися  черными,
влажными глазами. Няня  перестала  махать  и  задремала.  Сверху  послышался
раскат голоса старого князя и хохот Катавасова.
     "Верно, разговорились без меня, - думала Кити, -  а  все-таки  досадно,
что Кости нет. Верно, опять зашел на пчельник. Хоть и грустно, что он  часто
бывает там, я все-таки рада. Это развлекает его. Теперь он стал все  веселее
и лучше, чем весною.
     А то он так был мрачен и так мучался, что мне  становилось  страшно  за
него. И какой он смешной!" - прошептала она, улыбаясь.
     Она знала, что мучало ее мужа. Это было его неверие.  Несмотря  на  то,
что, если бы у нее спросили, полагает ли она, что в будущей жизни  он,  если
не поверит, будет погублен, она бы должна была  согласиться,  что  он  будет
погублен, - его неверие не делало ее несчастья; и она, признававшая то,  что
для неверующего не может быть спасения, и любя более  всего  на  свете  душу
своего мужа, с улыбкой думала о его неверии и говорила  сама  себе,  что  он
смешной.
     "Для чего он целый год все читает философии какие-то?  -думала  она.  -
Если это все написано в этих книгах, то он может понять их. Если же неправда
там, то зачем их читать? Он сам говорит, что желал бы верить. Так  отчего  ж
он не верит? Верно, оттого, что много думает? А много думает  от  уединения.
Все один, один. С нами нельзя ему всего говорить. Я думаю, гости  эти  будут
приятны ему, особенно Катавасов. Он любит рассуждать с ним", - подумала  она
и  тотчас  же  перенеслась  мыслью  к  тому,  где  удобнее  положить   спать
Катавасова, - отдельно или вместе с Сергеем Иванычем. И тут ей вдруг  пришла
мысль, заставившая ее  вздрогнуть  от  волнения  и  даже  встревожить  Митю,
который за это строго взглянул на нее. "Прачка, кажется,  не  приносила  еще
белья, а для гостей постельное белье все в расходе. Если  не  распорядиться,
то Агафья Михайловна подаст Сергею Иванычу стеленное белье", - и  при  одной
мысли об этом кровь бросилась в лицо Кити.
     "Да, я распоряжусь", - решила она  и,  возвращаясь  к  прежним  мыслям,
вспомнила, что что-то важное, душевное было не додумано  еще,  и  она  стала
вспоминать что. "Да, Костя неверующий", - опять с улыбкой вспомнила она.
     "Ну, неверующий! Лучше пускай он будет  всегда  такой,  чем  как  мадам
Шталь или какою я хотела быть тогда за  границей.  Нет,  он  уже  не  станет
притворяться".
     И недавняя черта его доброты живо возникала пред ней. Две  недели  тому
назад было получено кающееся письмо Степана Аркадьича к Долли. Он умолял  ее
спасти его честь, продать ее имение, чтобы заплатить его долги. Долли была в
отчаянье, ненавидела мужа, презирала, жалела, решалась развестись, отказать,
но кончила тем, что согласилась продать часть  своего  имения.  После  этого
Кити с невольною улыбкой умиления вспомнила сконфуженность своего мужа,  его
неоднократные неловкие подходы к занимавшему его делу  и  как  он,  наконец,
придумав одно-единственное средство, не оскорбив,  помочь  Долли,  предложил
Кити отдать ей свою часть именья, о чем она прежде не догадалась.
     "Какой же он  неверующий?  С  его  сердцем,  с  этим  страхом  огорчить
кого-нибудь, даже ребенка! Все для других, ничего для себя. Сергей  Иванович
так и думает, что это обязанность Кости  -  быть  его  приказчиком.  Тоже  и
сестра. Теперь Долли с детьми на его опеке. Все эти мужики,  которые  каждый
день приходят к нему, как будто он обязан им служить".
     "Да, только будь таким, как твой отец,  только  таким",  -  проговорила
она, передавая Митю няне и притрогиваясь губой к его щечке.

VIII 

     С той минуты, как при виде любимого умирающего брата Левин в первый раз
взглянул на вопросы жизни и смерти сквозь  те  новые,  как  он  называл  их,
убеждения, которые незаметно для него, в  период  от  двадцати  до  тридцати
четырех лет, заменили его детские и юношеские верования, - он  ужаснулся  не
столько смерти, сколько жизни без малейшего знания о том, откуда, для  чего,
зачем и что она такое. Организм,  разрушение  его,  неистребимость  материи,
закон сохранения силы, развитие  -  были  те  слова,  которые  заменили  ему
прежнюю веру. Слова эти и связанные с ними понятия  были  очень  хороши  для
умственных целей;  но  для  жизни  они  ничего  не  давали,  и  Левин  вдруг
почувствовал себя в положении человека, который променял бы теплую  шубу  на
кисейную  одежду  и  который  в  первый  раз  на   морозе   несомненно,   не
рассуждениями, а всем существом своим убедился бы,  что  он  все  равно  что
голый и что он неминуемо должен мучительно погибнуть.
     С той минуты, хотя и не отдавая себе в  том  отчета  и  продолжая  жить
по-прежнему, Левин не переставал чувствовать этот страх за свое незнание.
     Кроме того, он  смутно  чувствовал,  что  то,  что  он  называл  своими
убеждениями, было не только незнание, но что это был такой склад мысли,  при
котором невозможно было знание того, что ему нужно было.
     Первое время  женитьба,  новые  радости  и  обязанности,  узнанные  им,
совершенно заглушили эти мысли; но в  последнее  время,  после  родов  жены,
когда он жил в Москве без дела, Левину все  чаще  и  чаще,  настоятельнее  и
настоятельнее стал представляться требовавший разрешения вопрос.
     Вопрос для него состоял в следующем:"Если я  не  признаю  тех  ответов,
которые дает христианство на вопросы моей жизни, то какие я признаю ответы?"
И он никак  не  мог  найти  во  всем  арсенале  своих  убеждений  не  только
каких-нибудь ответов, но ничего похожего на ответ.
     Он  был  в  положении  человека,  отыскивающего  пищу  в  игрушечных  и
оружейных лавках.
     Невольно, бессознательно для себя, он теперь во всякой книге, во всяком
разговоре, во всяком человеке искал отношения к этим вопросам  и  разрешения
их.
     Более всего его при этом изумляло и расстраивало  то,  что  большинство
людей его круга и возраста, заменив, как и он, прежние верования такими  же,
как и он,  новыми  убеждениями,  не  видели  в  этом  никакой  беды  и  были
совершенно довольны и спокойны. Так  что,  кроме  главного  вопроса,  Левина
мучали еще другие вопросы: искренни ли эти люди? не притворяются ли они? или
не иначе ли как-нибудь, яснее, чем он, понимают они те ответы, которые  дает
наука на занимающие его вопросы? И он старательно изучал и мнения этих людей
и книги, которые выражали эти ответы.
     Одно, что он нашел с тех пор, как вопросы эти стали занимать его,  было
то,  что  он  ошибался,  предполагая  по  воспоминаниям  своего  юношеского,
университетского круга, что религия уж отжила свое время и что ее  более  не
существует. Все хорошие по жизни близкие ему люди верили. И старый князь,  и
Львов, так полюбившийся ему, и Сергей Иваныч, и все женщины верили,  и  жена
его верила так, как он верил в первом  детстве,  и  девяносто  девять  сотых
русского народа, весь тот  народ,  жизнь  которого  внушала  ему  наибольшее
уважение, верили.
     Другое было  то,  что,  прочтя  много  книг,  он  убедился,  что  люди,
разделявшие с ним одинаковые воззрения, ничего другого не подразумевали  под
ними и что они, ничего не объясняя, только отрицали те вопросы,  без  ответа
на которые он чувствовал, что не мог жить, а старались разрешить  совершенно
другие, не могущие интересовать  его  вопросы,  как,  например,  о  развитии
организмов, о механическом объяснении души и т. п.
     Кроме того, во время родов жены с ним случилось необыкновенное для него
событие. Он, неверующий, стал молиться и в ту минуту, как молился, верил. Но
прошла эта минута, и он не мог дать  этому  тогдашнему  настроению  никакого
места в своей жизни.
     Он не мог признать, что он  тогда  знал  правду,  а  теперь  ошибается,
потому что, как только он начинал думать спокойно об этом,  все  распадалось
вдребезги; не мог и признать того, что он тогда ошибался, потому что дорожил
тогдашним душевным настроением,  а  признавая  его  данью  слабости,  он  бы
осквернял те минуты. Он был в мучительном разладе с самим собою  и  напрягал
все душевные силы, чтобы выйти из него.

IX 

     Мысли эти томили и мучали его то слабее,  то  сильнее,  но  никогда  не
покидали его. Он читал и думал, и чем больше он читал и  думал,  тем  дальше
чувствовал себя от преследуемой им цели.
     В последнее время в Москве и в деревне, убедившись, что в материалистах
он не найдет ответа, он перечитал и вновь прочел и  Платона,  и  Спинозу,  и
Канта, и Шеллинга, и Гегеля, и  Шопенгауера  -  тех  философов,  которые  не
материалистически объясняли жизнь.
     Мысли казались ему плодотворны, когда он или читал, или сам  придумывал
опровержения против других учений, в особенности против материалистического;
но как только он читал или сам придумывал разрешение  вопросов,  так  всегда
повторялось одно и то же. Следуя данному определению неясных слов, как  дух,
воля, свобода, субстанция, нарочно  вдаваясь  в  ту  ловушку  слов,  которую
ставили ему философы или он сам себе, он начинал как будто что-то  понимать.
Но стоило забыть искусственный ход мысли и из жизни вернуться  к  тому,  что
удовлетворяло, когда он думал,  следуя  данной  нити,  -  и  вдруг  вся  эта
искусственная постройка заваливалась, как карточный дом, и  ясно  было,  что
постройка была сделана  из  тех  же  перестановленных  слов,  независимо  от
чего-то более важного в жизни, чем разум.
     Одно время, читая Шопенгауера, он подставил на место его воли - любовь,
и эта новая философия дня на два, пока он не  отстранился  от  нее,  утешала
его; но она точно так же завалилась, когда он потом  из  жизни  взглянул  на
нее, и оказалась кисейною, негреющею одеждой.
     Брат Сергей Иванович посоветовал ему  прочесть  богословские  сочинения
Хомякова.  Левин  прочел  второй  том  сочинений  Хомякова  и,  несмотря  на
оттолкнувший его сначала полемический,  элегантный  и  остроумный  тон,  был
поражен в них учением о церкви.  Его  поразила  сначала  мысль  о  том,  что
постижение божественных истин не дано человеку, но дано совокупности  людей,
соединенных любовью, - церкви. Его обрадовала мысль о том,  как  легче  было
поверить в существующую, теперь живущую церковь, составляющую все  верование
людей, имеющую во главе бога и потому святую  и  непогрешимую,  от  нее  уже
принять верования в бога, в творение, в падение, в искупление, чем  начинать
с бога, далекого, таинственного бога, творения и  т.  д.  Но,  прочтя  потом
историю  церкви  католического  писателя  и  историю  церкви   православного
писателя и увидав, что обе церкви, непогрешимые по сущности своей,  отрицают
одна другую, он разочаровался и в хомяковском учении о церкви, и это  здание
рассыпалось таким же прахом, как и философские постройки.
     Всю эту весну он был не свой человек и пережил ужасные минуты.
     "Без знания того, что я такое и зачем я здесь, нельзя жить. А  знать  я
этого не могу, следовательно нельзя жить", - говорил себе Левин.
     "В  бесконечном  времени,  в  бесконечности  материи,   в   бесконечном
пространстве  выделяется  пузырек-организм,  и  пузырек  этот  подержится  и
лопнет, и пузырек этот - я".
     Это была мучительная  неправда,  но  это  был  единственный,  последний
результат вековых трудов мысли человеческой в этом направлении.
     Это было то последнее верование, на  котором  строились  все,  во  всех
отраслях, изыскания человеческой мысли. Это было  царствующее  убеждение,  и
Левин из всех других объяснений, как все-таки более ясное, невольно, сам  не
зная когда и как, усвоил именно это.
     Но это не только была неправда, это  была  жестокая  насмешка  какой-то
злой силы, злой, противной и такой, которой нельзя было подчиняться.
     Надо было избавиться от этой силы. И избавление было в  руках  каждого.
Надо было прекратить эту зависимостъ от зла. И было одно средство - смерть.
     И, счастливый семьянин, здоровый человек, Левин был несколько  раз  так
близок к самоубийству, что спрятал шнурок, чтобы не  повеситься  на  нем,  и
боялся ходить с ружьем, чтобы не застрелиться.
     Но Левин не застрелился и не повесился и продолжал жить.

X 

     Когда Левин думал о том, что он такое  и  для  чего  он  живет,  он  не
находил ответа и приходил в отчаянье; но когда он переставал спрашивать себя
об этом, он как будто знал, и что он такое и для чего он живет,  потому  что
твердо и определенно действовал и жил; даже в это последнее время он гораздо
тверже и определеннее жил, чем прежде.
     Вернувшись в начале июня в деревню,  он  вернулся  и  к  своим  обычным
занятиям. Хозяйство сельское, отношения  с  мужиками  и  соседями,  домашнее
хозяйство, дела сестры и брата, которые были у него на  руках,  отношения  с
женою, родными, заботы о ребенке, новая пчелиная охота, которою он увлекся с
нынешней весны, занимали все его время.
     Дела эти занимали его  не  потому,  чтоб  он  оправдывал  их  для  себя
какими-нибудь общими взглядами, как он это делывал прежде; напротив, теперь,
с одной стороны, разочаровавшись  неудачей  прежних  предприятий  для  общей
пользы, с другой стороны, слишком занятый своими мыслями и самым количеством
дел, которые со всех сторон наваливались  на  него,  он  совершенно  оставил
всякие соображения об общей пользе, и дела эти занимали его  только  потому,
что ему казалось, что он должен был делать то, что он делал, - что он не мог
иначе.
     Прежде  (это  началось  почти  с  детства  и  все   росло   до   полной
возмужалости), когда он старался сделать что-нибудь такое,  что  сделало  бы
добро для всех, для человечества, для России, для всей деревни, он  замечал,
что  мысли  об  этом  были  приятны,  но  сама  деятельность  всегда  бывала
нескладная, не было полной уверенности в том, что дело необходимо  нужно,  и
сама деятельность,  казавшаяся  сначала  столь  большою,  все  уменьшаясь  и
уменьшаясь, сходила на нет; теперь же, когда он после женитьбы стал более  и
более ограничиваться жизнью для себя, он, хотя не  испытывал  более  никакой
радости при мысли о своей деятельности, чувствовал уверенность, что дело его
необходимо, видел, что оно спорится гораздо лучше, чем прежде, и что оно все
становится больше и больше.
     Теперь он, точно против воли, все глубже и глубже врезывался  в  землю,
как плуг, так что уж и не мог выбраться, не отворотив борозды.
     Жить семье так, как привыкли жить  отцы  и  деды,  то  есть  в  тех  же
условиях образования и в тех же воспитывать детей, было, несомненно,  нужно.
Это было так же нужно, как обедать, когда есть хочется; и для этого  так  же
нужно, как  приготовить  обед,  нужно  было  вести  хозяйственную  машину  в
Покровском так, чтобы были доходы. Так же несомненно, как нужно отдать долг,
нужно было держать родовую землю в таком положении, чтобы сын, получив ее  в
наследство, сказал так же спасибо отцу, как Левин говорил  спасибо  деду  за
все то, что он настроил и насадил. И для этого нужно было не отдавать  землю
внаймы, а самому хозяйничать, держать скотину, навозить поля, сажать леса.
     Нельзя было  не  делать  дел  Сергея  Ивановича,сестры,  всех  мужиков,
ходивших за советами и  привыкших  к  этому,  как  нельзя  бросить  ребенка,
которого  держишь  уже  на  руках.  Нужно  было  позаботиться  об  удобствах
приглашенной свояченицы с детьми и жены с ребенком, и нельзя было не быть  с
ними хоть малую часть дня.
     И все это вместе с охотой за дичью и новой  пчелиной  охотой  наполняло
всю ту жизнь Левина, которая не имела для него  никакого  смысла,  когда  он
думал.
     Но кроме того, что Левин твердо знал, что' ему надо  делать,  он  точно
так же знал, как ему надо все это делать и какое дело важнее другого.
     Он знал, что нанимать рабочих надо было как можно дешевле; но  брать  в
кабалу их, давая вперед деньги, дешевле, чем они стоят, не надо  было,  хотя
это и было очень выгодно. Продавать в бескормицу мужикам солому можно  было,
хотя и жалко было их; но постоялый двор и питейный, хотя  они  и  доставляли
доход, надо было уничтожить. За порубку лесов  надо  было  взыскивать  сколь
возможно строже, но за загнанную скотину нельзя было брать штрафов,  и  хотя
это и огорчало караульщиков и уничтожало страх,  нельзя  было  не  отпускать
загнанную скотину.
     Петру, платившему ростовщику десять процентов в месяц, нужно было  дать
взаймы, чтобы выкупить его;  но  нельзя  было  спустить  и  отсрочить  оброк
мужикам-неплательщикам. Нельзя было пропустить приказчику то, что  лужок  не
был скошен и трава пропала задаром; но  нельзя  было  и  косить  восемьдесят
десятин, на которых был посажен молодой лес. Нельзя было простить работнику,
ушедшему в рабочую пору домой потому, что у него отец  умер,  как  ни  жалко
было его, и надо было расчесть его дешевле за прогульные дорогие месяцы;  но
нельзя было и не выдавать месячины старым, ни на что не нужным дворовым.
     Левин знал тоже, что, возвращаясь домой, надо было прежде всего идти  к
жене, которая была нездорова; а мужикам,  дожидавшимся  его  уже  три  часа,
можно было еще  подождать;  и  знал,  что,  несмотря  на  все  удовольствие,
испытываемое им при сажании роя, надо было лишиться  этого  удовольствия  и,
предоставив старику  без  себя  сажать  рой,  пойти  толковать  с  мужиками,
нашедшими его на пчельнике.
     Хорошо ли, дурно ли он поступал, он не знал и  не  только  не  стал  бы
теперь доказывать, но избегал разговоров и мыслей об этом.
     Рассуждения приводили его в сомнения и мешали ему видеть, что' должно и
что' не должно. Когда же он не думал, а жил, он не переставая  чувствовал  в
душе своей присутствие  непогрешимого  судьи,  решившего,  который  из  двух
возможных поступков лучше и который хуже; и как только он поступал  не  так,
как надо, он тотчас же чувствовал это.
     Так он жил, не зная и не видя возможности знать, что  он  такое  и  для
чего живет на свете, и мучаясь этим незнанием до такой степени,  что  боялся
самоубийства, и вместе с тем твердо прокладывая свою особенную, определенную
дорогу в жизни.

XI 

     В тот день, как Сергей Иванович приехал в Покровское, Левин находился в
одном из своих самых мучительных дней.
     Было самое спешное рабочее время,  когда  во  всем  народе  проявляется
такое  необыкновенное  напряжение  самопожертвования  в  труде,   какое   не
проявляется ни в каких других условиях жизни  и  которое  высоко  ценимо  бы
было, если бы люди, проявляющие эти качества, сами ценили бы их, если б  оно
не повторялось каждый год и если бы последствия этого напряжения не были так
просты.
     Скосить и сжать рожь и овес и свезти, докосить  луга,  передвоить  пар,
обмолотить семена и посеять озимое - все это кажется просто и обыкновенно; а
чтобы успеть  сделать  все  это,  надо,  чтобы  от  старого  до  малого  все
деревенские люди работали  не  переставая  в  эти  три-четыре  недели  втрое
больше, чем обыкновенно, питаясь квасом, луком и  черным  хлебом,  молотя  и
возя снопы по ночам и отдавая сну не более двух-трех часов в сутки. И каждый
год это делается по всей России.
     Проживя большую часть жизни в деревне и в близких сношениях с  народом,
Левин всегда в рабочую пору чувствовал, что это общее  народное  возбуждение
сообщается и ему.
     С утра он ездил на первый посев ржи, на овес, который возили в  скирды,
и, вернувшись домой к вставанью жены и свояченицы, напился с  ними  кофею  и
ушел пешком на хутор, где должны были пустить вновь установленную  молотилку
для приготовления семян.
     Целый день этот Левин, разговаривая с приказчиком  и  мужиками  и  дома
разговаривая с женою, с Долли, с детьми ее,  с  тестем,  думал  об  одном  и
одном, что занимало его в это время помимо хозяйственных забот,  и  во  всем
искал отношения к своему вопросу: "Что же я  такое?  и  где  я?  и  зачем  я
здесь?"
     Стоя в холодке вновь покрытой риги с необсыпавшимся еще пахучим  листом
лещинового  решетника,  прижатого  к  облупленным  свежим  осиновым   слегам
соломенной крыши, Левин глядел то сквозь открытые ворота, в которых толклась
и играла сухая и горькая пыль молотьбы, на освещенную горячим солнцем  траву
гумна и свежую солому, только что вынесенную из сарая, то  на  пестроголовых
белогрудых ласточек, с присвистом влетавших под крышу  и,  трепля  крыльями,
останавливавшихся в просветах ворот, то на народ, копошившийся  в  темной  и
пыльной риге, и думал странные мысли.
     "Зачем все это делается? - думал он. - Зачем я тут стою,  заставляю  их
работать? Из чего они  все  хлопочут  и  стараются  показать  при  мне  свое
усердие? Из чего бьется эта старуха Матрена,  моя  знакомая?  (Я  лечил  ее,
когда на пожаре на нее упала матица), -  думал  он,  глядя  на  худую  бабу,
которая, двигая граблями зерно, напряженно ступала  черно-загорелыми  босыми
ногами  по  неровному  жесткому  току.  -  Тогда  она  выздоровела;  но   не
нынче-завтра, через десять лет, ее закопают, и ничего  не  останется  ни  от
нее, ни от этой щеголихи в красной  паневе,  которая  таким  ловким,  нежным
движением отбивает из мякины колос. И ее закопают,  и  пегого  мерина  этого
раздутыми  ноздрями  лошадь,  переступающую  по  двигающемуся   из-под   нее
наклонному колесу. - И ее закопают, и Федора подавальщика  с  его  курчавой,
полною мякины бородой и прорванной на белом плече рубашкой  закопают.  А  он
разрывает снопы, и что-то командует, и кричит на баб,  и  быстрым  движением
поправляет ремень на маховом колесе.  И  главное,  не  только  их,  но  меня
закопают, и ничего не останется. К чему?"
     Он думал это и вместе с тем глядел на  часы,  чтобы  расчесть,  сколько
обмолотят в час. Ему нужно было это знать, чтобы, судя по этому, задать урок
на день.
     "Скоро уж час, а только начали третью копну", - подумал Левин,  подошел
к подавальщику и, перекрикивая грохот  машины,  сказал  ему,  чтоб  он  реже
пускал.
     - Помногу  подаешь,  Федор!  Видишь  -  запирается,  оттого  не  споро.
Разравнивай!.
     Почерневший от липнувшей к потному лицу пыли Федор прокричал  что-то  в
ответ, но все делал не так, как хотелось Левину.
     Левин, подойдя к барабану, отстранил Федора и сам взялся подавать.
     Проработав до обеда мужицкого, до которого уже оставалось  недолго,  он
вместе с подавальщиком вышел из риги  и  разговорился,  остановившись  подле
сложенного на току для семян аккуратного желтого скирда жатой ржи.
     Подавальщик был из дальней деревни, из  той,  в  которой  Левин  прежде
отдавал землю на артельном начале. Теперь она была отдана дворнику внаймы.
     Левин разговорился с подавальщиком Федором об этой земле и спросил,  не
возьмет ли землю на будущий год Платон,  богатый  и  хороший  мужик  той  же
деревни.
     - Цена дорога, Платону  не  выручить,  Константин  Дмитрич,  -  отвечал
мужик, выбирая колосья из потной пазухи.
     - Да как же Кириллов выручает?
     - Митюхе (так презрительно назвал мужик дворника), Константин  Дмитрич,
как не выручить! Этот нажмет, да свое выберет. Он хрестьянина не пожалеет. А
дядя Фоканыч (так он звал  старика  Платона)  разве  станет  драть  шкуру  с
человека? Где в долг, где и спустит. Ан и не доберет. Тоже человеком.
     - Да зачем же он будет спускать?
     - Да так, значит - люди разные; один человек  только  для  нужды  своей
живет, хоть бы Митюха, только брюхо набивает, а Фоканыч - правдивый  старик.
Он для души живет. Бога помнит.
     - Как бога помнит? Как для души живет? - почти вскрикнул Левин.
     - Известно как, по правде, по-божью. Ведь люди разные.  Вот,  хоть  вас
взять, тоже не обидите человека...
     -  Да,  да,  прощай!-  проговорил  Левин,  задыхаясь  от  волнения,  и,
повернувшись, взял свою палку и быстро пошел прочь к дому.
     Новое радостное чувство охватило Левина. При словах мужика о  том,  что
Фоканыч живет для души, по правде, по-божью, неясные, но значительные  мысли
толпою как будто вырвались откуда-то иззаперти и, все стремясь к одной цели,
закружились в его голове, ослепляя его своим светом.

XII 

     Левин шел большими шагами по большой дороге, прислушиваясь не столько к
своим мыслям (он не мог еще разобрать их), сколько  к  душевному  состоянию,
прежде никогда им не испытанному.
     Слова, сказанные мужиком, произвели в его душе  действие  электрической
искры, вдруг преобразившей и  сплотившей  в  одно  целый  рой  разрозненных,
бессильных отдельных мыслей, никогда не перестававших  занимать  его.  Мысли
эти незаметно для него самого занимали его и в то время, когда он говорил об
отдаче земли.
     Он чувствовал в своей душе что-то новое и с наслаждением  ощупывал  это
новое, не зная еще, что это такое.
     "Не для нужд своих жить, а для бога. Для какого бога? Для бога.  И  что
можно сказать бессмысленнее того, что он сказал? Он сказал, что не надо жить
для своих нужд, то есть что не надо жить для того, что мы понимаем,  к  чему
нас влечет, чего нам хочется, а надо жить для чего-то непонятного, для бога,
которого никто ни понять, ни определить не может. И что же? Я не понял  этих
бессмысленных слов Федора? А поняв, усумнился в их справедливости? нашел  их
глупыми, неясными, неточными?
     Нет, я понял его и совершенно так, как  он  понимает,  понял  вполне  и
яснее, чем я понимаю что-нибудь в жизни, и никогда в жизни не  сомневался  и
не могу усумниться в этом. И не я один, а все,  весь  мир  одно  это  вполне
понимают и в одном этом не сомневаются и всегда согласны.
     Федор говорит, что Кириллов, дворник, живет для брюха.  Это  понятно  и
разумно. Мы все, как разумные существа, не можем иначе жить, как для  брюха.
И вдруг тот же Федор говорит, что для брюха жить  дурно,  а  надо  жить  для
правды, для бога, и я с намека понимаю его! И я  и  миллионы  людей,  живших
века тому назад и живущих теперь, мужики, нищие духом и мудрецы, думавшие  и
писавшие об этом, своим неясным языком говорящие то же, - мы все согласны  в
этом одном: для чего надо жить и что' хорошо. Я со всеми людьми имею  только
одно твердое, несомненное и  ясное  знание,  и  знание  это  не  может  быть
объяснено разумом - оно вне его и не имеет никаких причин и не  может  иметь
никаких последствий.
     Если добро имеет причину, оно уже не добро; если оно имеет  последствие
- награду, оно тоже не добро. Стало быть, добро вне цепи причин и следствий.
     И его-то я знаю, и все мы знаем.
     А я искал чудес, жалел, что не видал чуда, которое бы убедило  меня.  А
вот оно чудо, единственно возможное, постоянно существующее, со всех  сторон
окружающее меня, и я не замечал его!
     Какое же может быть чудо больше этого?
     Неужели  я  нашел  разрешение  всего,  неужели   кончены   теперь   мои
страдания?" - думал Левин, шагая по пыльной дороге, не замечая ни  жару,  ни
усталости и испытывая чувство утоления долгого страдания. Чувство  это  было
так радостно, что оно казалось ему невероятным. Он задыхался от волнения  и,
не в силах идти дальше,  сошел  с  дороги  в  лес  и  сел  в  тени  осин  на
нескошенную траву. Он снял с потной головы шляпу  и  лег,  облокотившись  на
руку, на сочную, лопушистую лесную траву.
     "Да, надо опомниться и  обдумать,  -  думал  он,  пристально  глядя  на
несмятую траву, которая была  перед  ним,  и  следя  за  движениями  зеленой
букашки, поднимавшейся по стеблю  пырея  и  задерживаемой  в  своем  подъеме
листом снытки. - Все сначала, - говорил он себе,  отворачивая  лист  снытки,
чтобы он не мешал букашке, и пригибая другую траву, чтобы букашка перешла на
нее. - Что радует меня? Что я открыл?
     Прежде я говорил, что в моем теле, в теле этой  травы  и  этой  букашки
(вот она не захотела на ту траву, расправила крылья и  улетела)  совершается
по физическим, химическим, физиологическим законам обмен материи. А во  всех
нас, вместе с осинами, и с облаками,  и  с  туманными  пятнами,  совершается
развитие. Развитие из чего? во что? Бесконечное развитие и  борьба?..  Точно
может быть какое-нибудь направление и борьба в бесконечном! И  я  удивлялся,
что, несмотря на самое большое напряжение мысли по этому пути, мне  все-таки
не открывается смысл жизни, смысл моих побуждений и стремлений. А смысл моих
побуждений во мне так ясен, что я постоянно живу по  нем,  и  я  удивился  и
обрадовался, когда мужик мне высказал его: жить для бога, для души.
     Я ничего не открыл. Я только узнал то, что я знаю.  Я  понял  ту  силу,
которая не в одном прошедшем дала мне жизнь, но теперь  дает  мне  жизнь.  Я
освободился от обмана, я узнал хозяина".
     И он вкратце повторил сам себе весь ход своей мысли  за  эти  последние
два года, начало которого была ясная, очевидная  мысль  о  смерти  при  виде
любимого безнадежно больного брата.
     В первый раз тогда поняв ясно, что для  всякого  человека  и  для  него
впереди ничего не было, кроме  страдания,  смерти  и  вечного  забвения,  он
решил, что так нельзя жить, что надо или объяснить свою жизнь так, чтобы она
не представлялась злой насмешкой какого-то дьявола, или застрелиться.
     Но он не сделал ни того,  ни  другого,  а  продолжал  жить,  мыслить  и
чувствовать и даже в это самое время женился и испытал много радостей и  был
счастлив, когда не думал о значении своей жизни.
     Что ж это значило? Это значило, что он жил хорошо, но думал дурно.
     Он жил (не сознавая этого) теми духовными истинами, которые он всосал с
молоком, а думал не только не признавая этих истин,  но  старательно  обходя
их.
     Теперь ему ясно было, что он мог жить только благодаря тем  верованиям,
в которых он был воспитан.
     "Что бы я был такое и как бы прожил свою жизнь, если  б  не  имел  этих
верований, не знал, что надо жить для бога,  а  не  для  своих  нужд?  Я  бы
грабил, лгал, убивал. Ничего из того, что составляет  главные  радости  моей
жизни,  не  существовало  бы  для  меня".  И,  делая  самые  большие  усилия
воображения, он все-таки не мог представить себе  того  зверского  существа,
которое бы был он сам, если бы не знал того, для чего он жил.
     "Я искал ответа на мой вопрос. А ответа на мой вопрос не могла мне дать
мысль, - она несоизмерима с вопросом. Ответ мне  дала  сама  жизнь,  в  моем
знании того, что хорошо и что дурно. А знание это я не  приобрел  ничем,  но
оно дано мне вместе со всеми, дано потому, что я ниоткуда не мог взять его.
     Откуда взял я это? Разумом, что ли, дошел я до того,  что  надо  любить
ближнего и не душить его? Мне сказали это в детстве, и я  радостно  поверил,
потому что мне сказали то, что было у меня в душе.  А  кто  открыл  это?  Не
разум. Разум открыл борьбу за существование и закон, требующий  того,  чтобы
душить всех, мешающих удовлетворению  моих  желаний.  Это  вывод  разума.  А
любить другого не мог открыть разум, потому что это неразумно".
     "Да, гордость", - сказал он себе,  переваливаясь  на  живот  и  начиная
завязывать узлом стебли трав, стараясь не сломать их.
     "И не только гордость ума, а глупость  ума.  А  главное  -  плутовство,
именно плутовство ума. Именно мошенничество ума", - повторил он.

XIII 

     И Левину  вспомнилась  недавняя  сцена  с  Долли  и  ее  детьми.  Дети,
оставшись одни, стали жарить малину на свечах и лить молоко фонтаном в  рот.
Мать, застав их на деле, при Левине стала внушать  им,  какого  труда  стоит
большим то, что они разрушают, и то, что труд этот  делается  для  них,  что
если они будут бить чашки, то им не из чего будет пить  чай,  а  если  будут
разливать молоко, то им нечего будет есть и они умрут с голоду.
     И Левина поразило  то  спокойное,  унылое  недоверие,  с  которым  дети
слушали эти слова матери. Они только были огорчены тем,  что  прекращена  их
занимательная игра, и не верили ни слову из того, что говорила мать.  Они  и
не могли верить, потому что не могли себе представить всего объема того, чем
они пользуются, и  потому  не  могли  представить  себе,  что  то,  что  они
разрушают, есть то самое, чем они живут.
     "Это все само собой, - думали они, - и интересного  и  важного  в  этом
ничего нет, потому что это всегда было и будет. И всегда все одно и  то  же.
Об этом нам думать нечего, это готово; а  нам  хочется  выдумать  что-нибудь
свое и новенькое. Вот мы выдумали в чашку положить малину  и  жарить  ее  на
свечке, а молоко лить фонтаном прямо в рот друг другу. Это весело и ново,  и
ничего не хуже, чем пить из чашек".
     "Разве не то же самое делаем мы, делал я,  разумом  отыскивая  значение
сил природы и смысл жизни человека ?" - продолжал он думать.
     "И разве не то же делают все теории философские, путем мысли, странным,
не свойственным человеку, приводя его к знанию того, что он давно  знает,  и
так верно знает, что без того и жить бы  не  мог?  Разве  не  видно  ясно  в
развитии теории каждого философа, что он вперед знает так же несомненно, как
и мужик Федор,  и  ничуть  не  яснее  его,  главный  смысл  жизни  и  только
сомнительным умственным путем хочет вернуться к тому, что всем известно?
     Ну-ка, пустить одних детей, чтоб они сами  приобрели,  сделали  посуду,
подоили молоко и т. д. Стали бы они шалить? Они бы с голоду померли.  Ну-ка,
пустите нас с нашими страстями, мыслями, без понятия о едином боге и творце!
Или без понятия того, что есть добро, без объяснения зла нравственного.
     Ну-ка, без этих понятий постройте что-нибудь!
     Мы только разрушаем, потому что мы духовно сыты. Именно дети!
     Откуда у меня радостное, общее с мужиком знание, которое одно дает  мне
спокойствие души? Откуда взял я это?
     Я, воспитанный в понятии бога, христианином, наполнив  всю  свою  жизнь
теми духовными благами, которые дало мне христианство, преисполненный весь и
живущий этими благами, я, как дети, не понимая их, разрушаю,  то  есть  хочу
разрушить то, чем я живу. А как только наступает важная  минута  жизни,  как
дети, когда им холодно и голодно, я иду к  нему,  и  еще  менее,  чем  дети,
которых мать бранит за их детские  шалости,  я  чувствую,  что  мои  детские
попытки с жира беситься не зачитываются мне.
     Да, то, что я знаю, я знаю не разумом, а это дано мне, открыто мне, и я
знаю это сердцем, верою в то главное, что исповедует церковь."
     "Церковь? Церковь!" - повторил Левин,  перелег  на  другую  сторону  и,
облокотившись на руку, стал глядеть вдаль, на сходившее с той стороны к реке
стадо.
     "Но могу ли я верить во  все,  что  исповедует  церковь?  -  думал  он,
испытывая себя и придумывая все  то,  что  могло  разрушить  его  теперешнее
спокойствие. Он нарочно стал вспоминать  те  учения  церкви,  которые  более
всего всегда казались ему странными и соблазняли его. - Творение? А я чем же
объяснял существование? Существованием? Ничем? - Дьявол и грех? -  А  чем  я
объясняю зло?.. Искупитель?..
     Но я ничего, ничего не знаю и не могу знать, как  только  то,  что  мне
сказано вместе со всеми".
     И ему теперь казалось, что не  было  ни  одного  из  верований  церкви,
которое бы нарушило  главное  -  веру  в  бога,  в  добро  как  единственное
назначение человека.
     Под каждое верование церкви могло быть подставлено верование в служение
правде вместо нужд. И каждое не только не нарушало этого, но было необходимо
для того, чтобы совершалось то главное,  постоянно  проявляющееся  на  земле
чудо, состоящее в том, чтобы  возможно  было  каждому  вместе  с  миллионами
разнообразнейших людей, мудрецов и юродивых, детей и стариков - со всеми,  с
мужиком, с Львовым, с Кити, с нищими и царями, понимать несомненно одно и то
же и слагать ту жизнь души, для которой одной стоит жить и которую  одну  мы
ценим.
     Лежа на спине, он смотрел теперь на высокое, безоблачное небо. "Разве я
не знаю, что это - бесконечное пространство и что оно не  круглый  свод?  Но
как бы я ни щурился и ни напрягал свое зрение,  я  не  могу  видеть  его  не
круглым и  не  ограниченным,  и,  несмотря  на  свое  знание  о  бесконечном
пространстве, я несомненно прав, когда я вижу твердый голубой свод, я  более
прав, чем когда я напрягаюсь видеть дальше его".
     Левин перестал уже думать и только как бы прислушивался к  таинственным
голосам, о чем-то радостно и озабоченно переговаривавшимся между собой.
     "Неужели это вера? - подумал он, боясь верить своему  счастью.  -  Боже
мой, благодарю тебя!" - проговорил он, проглатывая поднимавшиеся  рыданья  и
вытирая обеими руками слезы, которыми полны были его глаза.

XIV 

     Левин смотрел перед собой и видел стадо,  потом  увидал  свою  тележку,
запряженную Вороным, и кучера, который, подъехав к стаду, поговорил что-то с
пастухом; потом он уже вблизи от себя услыхал звук колес  и  фырканье  сытой
лошади; но он так был поглощен своими мыслями, что он и не  подумал  о  том,
зачем едет к нему кучер.
     Он вспомнил это только тогда, когда кучер, уже совсем подъехав к  нему,
окликнул его.
     - Барыня послали. Приехали братец и еще какой-то барин.
     Левин сел в тележку и взял вожжи.
     Как бы пробудившись от сна, Левин долго не мог опомниться. Он оглядывал
сытую лошадь, взмылившуюся между ляжками и  на  шее,  где  терлись  поводки,
оглядывал Ивана-кучера, сидевшего подле него, и вспоминал о том, что он ждал
брата, что жена, вероятно, беспокоится его долгим  отсутствием,  и  старался
догадаться,  кто  был  гость,  приехавший  с  братом.  И  брат,  и  жена,  и
неизвестный гость представлялись ему теперь иначе, чем прежде. Ему казалось,
что теперь его отношения со всеми людьми уже будут другие.
     "С братом теперь не будет той отчужденности, которая всегда была  между
нами, - споров не будет; с Кити никогда не будет ссор; с гостем, кто  бы  он
ни был, буду ласков и добр; с людьми, с Иваном - все будет другое".
     Сдерживая на тугих вожжах  фыркающую  от  нетерпения  и  просящую  хода
добрую лошадь, Левин оглядывался на сидевшего подле себя Ивана, не знавшего,
что делать своими оставшимися без работы руками, и беспрестанно прижимавшего
свою рубашку, и искал предлога для начала разговора с ним. Он хотел сказать,
что напрасно Иван высоко подтянул  чересседельню,  но  это  было  похоже  на
упрек, а  ему  хотелось  любовного  разговора.  Другого  же  ничего  ему  не
приходило в голову.
     - Вы извольте вправо взять, а то пень, -  сказал  кучер,  поправляя  за
вожжу Левина.
     - Пожалуйста, не трогай и не учи меня!- сказал  Левин,  раздосадованный
этим вмешательством кучера.  Точно  так  же,  как  и  всегда,  вмешательство
привело бы его в досаду, и тотчас же с грустью  почувствовал,  как  ошибочно
было его предположение о том, чтобы  душевное  настроение  могло  тотчас  же
изменить его в соприкосновении с действительностью.
     Не доезжая  с  четверть  версты  от  дома,  Левин  увидал  бегущих  ему
навстречу Гришу и Таню.
     - Дядя Костя! И мама идет, и дедушка, и Сергей Иваныч, и еще кто-то,  -
говорили они, влезая на тележку.
     - Да кто?
     - Ужасно страшный! И вот так руками делает, - сказала Таня,  поднимаясь
в тележке и передразнивая Катавасова.
     - Да старый или молодой? - смеясь, сказал Левин, которому представление
Тани напоминало кого-то.
     "Ах, только бы не неприятный человек!" - подумал Левин.
     Только загнув за поворот дороги и увидав шедших навстречу, Левин  узнал
Катавасова в соломенной шляпе, шедшего, точно  так  размахивая  руками,  как
представляла Таня.
     Катавасов очень любил говорить о  философии,  имея  о  ней  понятие  от
естественников, никогда не занимавшихся  философией;  и  в  Москве  Левин  в
последнее время много спорил с ним.
     И один из таких разговоров, в котором Катавасов, очевидно,  думал,  что
он одержал верх, было первое, что вспомнил Левин, узнав его.
     "Нет, уж спорить и легкомысленно высказывать свои мысли ни  за  что  не
буду", - подумал он.
     Выйдя из тележки и поздоровавшись с братом и Катавасовым, Левин спросил
про жену.
     - Она перенесла Митю в Колок (это был лес около дома). Хотела  устроить
его там, а то в доме жарко, - сказала Долли.
     Левин всегда отсоветывал жене носить ребенка в лес, находя это опасным,
и известие это было ему неприятно.
     - Носится с ним из места в место, - улыбаясь,  сказал  князь.  -  Я  ей
советовал попробовать снести его на ледник.
     - Она хотела прийти на пчельник. Она думала, что ты там. Мы туда  идем,
- сказала Долли.
     - Ну, что ты делаешь? - сказал Сергей Иванович, отставая  от  других  и
равняясь с братом.
     - Да ничего особенного. Как всегда,  занимаюсь  хозяйством,  -  отвечал
Левин. - Что же ты, надолго? Мы так давно ждали.
     - Недельки на две. Очень много дела в Москве.
     При этих  словах  глаза  братьев  встретились,  и  Левин,  несмотря  на
всегдашнее и теперь особенно сильное в нем желание быть в дружеских и, глав-
ное, простых отношениях с братом, почувствовал, что ему неловко смотреть  на
него. Он опустил глаза и не знал, что сказать.
     Перебирая  предметы  разговора  такие,какие  были  бы  приятны   Сергею
Ивановичу и отвлекли бы его от разговора о сербской войне и славянского воп-
роса, о котором он намекал упоминанием о занятиях в Москве, Левин  заговорил
о книге Сергея Ивановича.
     - Ну что, были рецензии о твоей книге? - спросил он.
     Сергей Иванович улыбнулся на умышленность вопроса.
     - Никто не занят этим, и я менее других, -  сказал  он.  -  Посмотрите,
Дарья Александровна, будет дождик,  -  прибавил  он,  указывая  зонтиком  на
показавшиеся над макушами осин белые тучки.
     И довольно  было  этих  слов,  чтобы  то  не  враждебное,  но  холодное
отношение  друг  к  другу,  которого  Левин  так   хотел   избежать,   опять
установилось между братьями.
     Левин подошел к Катавасову.
     - Как хорошо вы сделали, что вздумали приехать, - сказал он ему.
     - Давно собирался. Теперь побеседуем, посмотрим. Спенсера прочли?
     - Нет, не дочел, - сказал Левин. - Впрочем, мне он не нужен теперь.
     - Как так? Это интересно. Отчего?
     - То есть я  окончательно  убедился,  что  разрешения  занимающих  меня
вопросов я не найду в нем и ему подобных. Теперь...
     Но спокойное и веселое выражение лица Катавасова вдруг поразило его,  и
ему так стало жалко своего настроения, которое он,  очевидно,  нарушал  этим
разговором, что он, вспомнив свое намерение, остановился.
     - Впрочем, после поговорим, - прибавил он. - Если на пчельник, то сюда,
по этой тропинке, - обратился он во всем.
     Дойдя по узкой  тропинке  до  нескошенной  полянки,  покрытой  с  одной
стороны  сплошной  яркой  иван-да-марьей,  среди  которой  часто  разрослись
темно-зеленые высокие кусты чемерицы, Левин поместил своих гостей  в  густой
свежей тени молодых осинок, на скамейке и обрубках,  нарочно  приготовленных
для посетителей пчельника,  боящихся  пчел,  а  сам  пошел  на  осек,  чтобы
принести детям и большим хлеба, огурцов и свежего меда.
     Стараясь делать как можно меньше быстрых  движений  и  прислушиваясь  к
пролетавшим все чаще и чаще мимо него пчелам, он дошел по тропинке до  избы.
У самых сеней  одна  пчела  завизжала,  запутавшись  ему  в  бороду,  но  он
осторожно выпростал ее. Войдя в тенистые сени, он снял со  стены  повешенную
на колышке свою сетку и, надев  ее  и  засунув  руки  в  карманы,  вышел  на
огороженный пчельник, в котором правильными  рядами,  привязанные  к  кольям
лычками, стояли среди выкошенного места все знакомые  ему,  каждый  с  своей
историей, старые ульи, а по стенкам плетня молодые,  посаженные  в  нынешнем
году. Перед летками ульев рябили в глазах кружащиеся и толкущиеся  на  одном
месте, играющие пчелы и трутни, и среди их, всь в одном направлении, туда  в
лес на цветущую липу и назад к ульям, пролетали рабочие пчелы с взяткой и за
взяткой.
     В ушах не переставая отзывались разнообразные звуки то  занятой  делом,
быстро пролетающей рабочей пчелы,  то  трубящего,  празднующего  трутня,  то
встревоженных, оберегающих  от  врага  свое  достояние,  сбирающихся  жалить
пчел-караульщиц. На той стороне ограды  старик  строгал  обруч  и  не  видал
Левина. Левин, не окликая его, остановился на середине пчельника.
     Он рад был случаю побыть одному, чтобы опомниться от  действительности,
которая уже успела так принизить его настроение.
     Он вспомнил, что уже успел рассердиться на Ивана,  выказать  холодность
брату и легкомысленно поговорить с Катавасовым.
     "Неужели это было только минутное настроение, и оно пройдет, не оставив
следа?" - подумал он.
     Но в ту же минуту,  вернувшись  к  своему  настроению,  он  с  радостью
почувствовал, что что-то новое и важное произошло  в  нем.  Действительность
только на время застилала то душевное спокойствие, которое он нашел; но  оно
было цело в нем.
     Точно так же как пчелы, теперь вившиеся вокруг него, угрожавшие  ему  и
развлекавшие его, лишали его полного физического спокойствия, заставляли его
сжиматься, избегая их, так точно заботы, обступив его с той минуты,  как  он
сел в тележку, лишали его свободы душевной; но это  продолжалось  только  до
тех пор, пока он был среди них. Как, несмотря на пчел,  телесная  сила  была
вся цела в нем, так и цела была вновь созданная им его духовная сила.

XV 

     - А ты знаешь, Костя, с кем Сергей Иванович ехал сюда? - сказала Долли,
оделив детей огурцами и медом. - С Вронским! Он едет в Сербию.
     - Да еще не один, а эскадрон ведет на свой счет! - сказал Катавасов.
     - Это ему идет, - сказал Левин. - А разве всь идут еще  добровольцы?  -
прибавил он, взглянув на Сергея Ивановича.
     Сергей Иванович, не отвечая, осторожно вынимал ножом-тупиком из  чашки,
в которой лежал углом белый сот меду, влипшую  в  подтекший  мед  живую  еще
пчелу.
     - Да еще как! Вы бы  видели,  что  вчера  было  на  станции!  -  сказал
Катавасов, звонко перекусывая огурец.
     - Ну, это-то как понять? Ради Христа, объясните мне,  Сергей  Иванович,
куда едут все эти добровольцы, с кем они  воюют?  -  спросил  старый  князь,
очевидно продолжая разговор, начавшийся еще без Левина.
     - С турками, - спокойно улыбаясь, отвечал Сергей Иванович,  выпроставши
беспомощно двигавшую ножками, почерневшую от меда пчелу и ссаживая ее с ножа
на крепкий осиновый листок.
     - Но кто же объявил войну туркам? Иван Иваныч Рагозов и  графиня  Лидия
Ивановна с мадам Шталь?
     - Никто не объявлял войны, а  люди  сочувствуют  страданиям  ближних  и
желают помочь им, - сказал Сергей Иванович.
     - Но князь говорит не о помощи, - сказал Левин, заступаясь за тестя,  -
а об войне. Князь говорит, что частные люди не  могут  принимать  участия  в
войне без разрешения правительств.
     - Костя, смотри,  это  пчела!  Право,  нас  искусают!-  сказала  Долли,
отмахиваясь от осы.
     - Да это и не пчела, это оса, - сказал Левин.
     - Ну-с, ну-с, какая ваша теория? - сказал с улыбкой  Катавасов  Левину,
очевидно вызывая его на спор. - Почему частные люди не имеют права?
     - Да моя теория та:  война,  с  одной  стороны,  есть  такое  животное,
жестокое и ужасное дело, что ни один человек, не говорю уже  христианин,  не
может лично взять на свою  ответственность  начало  войны,  а  может  только
правительство, которое призвано к этому и приводится к  войне  неизбежно.  С
другой стороны, и по науке и по здравому смыслу, в государственных делах,  в
особенности в деле войны, граждане отрекаются от своей личной воли.
     Сергей Иванович и Катавасов с готовыми возражениями заговорили  в  одно
время.
     - В том-то и штука, батюшка, что могут быть случаи, когда правительство
не исполняет воли граждан, и тогда общество заявляет  свою  волю,  -  сказал
Катавасов.
     Но  Сергей  Иванович,  очевидно,  не  одобрял  этого   возражения.   Он
нахмурился на слова Катавасова и сказал другое:
     - Напрасно ты так ставишь вопрос. Тут нет объявления  войны,  а  просто
выражение   человеческого,   христианского   чувства.    Убивают    братьев,
единокровных и единоверцев. Ну, положим, даже не братьев, не единоверцев,  а
просто детей, женщин, стариков; чувство возмущается, и русские  люди  бегут,
чтобы помочь прекратить эти ужасы. Представь себе, что ты бы шел по улице  и
увидал бы, что пьяные бьют женщину или ребенка;  я  думаю,  ты  не  стал  бы
спрашивать, объявлена или  не  объявлена  война  этому  человеку,  а  ты  бы
бросился на него и защитил бы обижаемого.
     - Но не убил бы, - сказал Левин.
     - Нет, ты бы убил.
     - Я не знаю. Если  бы  я  увидал  это,  я  бы  отдался  своему  чувству
непосредственному; но вперед сказать я не могу. И  такого  непосредственного
чувства к угнетению славян нет и не может быть.
     - Может быть, для тебя нет.  Но  для  других  оно  есть,  -  недовольно
хмурясь, сказал Сергей Иванович. - В народе  живы  предания  о  православных
людях, страдающих под игом "нечестивых агарян". Народ услыхал  о  страданиях
своих братий и заговорил.
     - Может быть, - уклончиво сказал Левин, - но я не вижу; я сам народ,  я
и не чувствую этого.
     - Вот и я, - сказал князь.  -  Я  жил  за  границей,  читал  газеты  и,
признаюсь, еще до болгарских ужасов никак не понимал, почему все русские так
вдруг полюбили братьев славян, а я никакой к ним любви не чувствую ? Я очень
огорчался, думал, что я урод или что так Карлсбад  на  меня  действует.  Но,
приехав  сюда,  я  успокоился  -  я  вижу,  что  и  кроме  меня  есть  люди,
интересующиеся только Россией, а не братьями славянами. Вот и Константин.
     - Личные мнения тут ничего не значат, - сказал  Сергей  Иваныч,  -  нет
дела до личных мнений, когда вся Россия - народ выразил свою волю.
     - Да извините меня. Я этого не вижу. Народ и знать не знает,  -  сказал
князь.
     - Нет, папа... как же нет? А в воскресенье в церкви? -  сказала  Долли,
прислушиваясь.к разговору. -  Дай,  пожалуйста,  полотенце,  -  сказала  она
старику, с улыбкой смотревшему на детей. - Уж не может быть, чтобы все...
     - Да что же в воскресенье в  церкви?  Священнику  велели  прочесть.  Он
прочел. Они  ничего  не  поняли,  вздыхали,  как  при  всякой  проповеди,  -
продолжал князь. - Потом им сказали, что вот  собирают  на  душеспасительное
дело в церкви, ну они вынули по копейке и дали. А  на  что  -  они  сами  не
знают.
     - Народ не может не знать; сознание своих судеб всегда есть в народе, и
в такие минуты, как нынешние, оно выясняется  ему,  -  утвердительно  сказал
Сергей Иванович, взглядывая на старика пчельника.
     Красивый старик с черной  с  проседью  бородой  и  густыми  серебряными
волосами неподвижно стоял, держа чашку с медом, ласково и спокойно с  высоты
своего роста глядя  на  господ,  очевидно  ничего  не  понимая  и  не  желая
понимать.
     - Это так точно, - значительно покачивая головой, сказал  он  на  слова
Сергея Ивановича.
     - Да вот спросите у него. Он ничего не знает  и  не  думает,  -  сказал
Левин. - Ты слышал, Михайлыч, об войне? - обратился он к нему. - Вот  что  в
церкви читали? Ты что же думаешь? Надо нам воевать за христиан?
     - Что ж нам думать? Александр Николаевич, император,  нас  обдумал,  он
нас и обдумает во всех делах.Ему видней...  Хлебушка  не  принесть  ли  еще?
Парнишке еще дать? - обратился он к Дарье Александровне, указывая на  Гришу,
который доедал корку.
     - Мне не нужно спрашивать, - сказал Сергей  Иванович,  -  мы  видели  и
видим сотни и сотни людей, которые  бросают  все,  чтобы  послужить  правому
делу, приходят со всех сторон России и прямо и ясно выражают  свою  мысль  и
цель. Они приносят свои гроши или сами идут и прямо говорят  зачем.  Что  же
это значит?
     - Значит, по-моему, - сказал  начинавший  горячиться  Левин,  -  что  в
восьмидесятимиллионном народе  всегда  найдутся  не  сотни,  как  теперь,  а
десятки тысяч людей, потерявших общественное положение,  бесшабашных  людей,
которые всегда готовы - в шайку Пугачева, в Хиву, в Сербию...
     - Я тебе  говорю,  что  не  сотни  и  не  люди  бесшабашные,  а  лучшие
представители народа! - сказал Сергей Иваныч с таким раздражением, как будто
он защищал последнее свое достояние. - А пожертвования? Тут  уж  прямо  весь
народ выражает свою волю.
     - Это слово  "народ"  так  неопределенно,  -  сказал  Левин.  -  Писаря
волостные, учителя и из мужиков один на тысячу, может  быть,  знают,  о  чем
идет дело. Остальные же восемьдесят миллионов, как Михайлыч,  не  только  не
выражают своей воли, но не имеют ни малейшего понятия,  о  чем  им  надо  бы
выражать свою волю. Какое же мы имеем право говорить, что это воля народа?

XVI 

     Опытный в диалектике Сергей Иванович, не возражая,  тотчас  же  перенес
разговор в другую область.
     - Да, если ты  хочешь  арифметическим  путем  узнать  дух  народа,  то,
разумеется, достигнуть этого очень трудно. И подача голосов не введена у нас
и не может быть введена, потому что не выражает воли народа;  но  для  этого
есть другие пути. Это чувствуется в воздухе,  это  чувствуется  сердцем.  Не
говорю уже о тех подводных течениях, которые двинулись в стоячем море народа
и которые ясны для всякого непредубежденного человека; взгляни на общество в
тесном  смысле.  Все  разнообразнейшие  партии  мира  интеллигенции,   столь
враждебные  прежде,  все  слились  в  одно.  Всякая  рознь  кончилась,   все
общественные органы говорят одно и одно, все почуяли стихийную силу, которая
захватила их и несет в одном направлении.
     - Да это газеты все одно говорят, - сказал князь. - Это правда.  Да  уж
так-то все одно, что точно лягушки перед грозой.  Из-за  них  и  не  слыхать
ничего.
     - Лягушки ли, не лягушки, - я газет не издаю и защищать их не хочу;  но
я говорю о единомыслии в  мире  интеллигенции,  -  сказал  Сергей  Иванович,
обращаясь к брату.
     Левин хотел отвечать, но старый князь перебил его.
     - Ну, про это единомыслие еще другое можно сказать, - сказал  князь.  -
Вот у меня зятек, Степан Аркадьич, вы его знаете, Он теперь  получает  место
члена от комитета комиссии и еще что-то,  я  не  помню.  Только  делать  там
нечего -  что  ж,  Долли,  это  не  секрет!  -  а  восемь  тысяч  жалованья.
Попробуйте, спросите у него, полезна ли его служба, - он  вам  докажет,  что
самая нужная. И он правдивый человек, но нельзя же не верить в пользу восьми
тысяч.
     - Да, он просил передать  о  получении  места  Дарье  Александровне,  -
недовольно сказал Сергей Иванович, полагая, что князь говорит некстати.
     - Так-то и единомыслие газет. Мне это растолковали: как  только  война,
то им вдвое дохода. Как же им не считать, что судьбы народа  и  славян...  и
все это?
     - Я не люблю газет  многих,  но  это  несправедливо,  -  сказал  Сергей
Иванович.
     - Я только бы одно условие поставил, - продолжал князь. - Alphonse Karr
прекрасно это писал  перед  войной  с  Пруссией.  "Вы  считаете,  что  война
необходима? Прекрасно. Кто проповедует войну - в особый, передовой легион  и
на штурм, в атаку, впереди всех!"
     - Хороши будут  редакторы,  -  громко  засмеявшись,  сказал  Катавасов,
представив себе знакомых ему редакторов в этом избранном легионе.
     - Да что ж, они убегут, - сказала Долли, - только помешают.
     - А коли побегут, так сзади картечью или казаков с плетьми поставить, -
сказал князь.
     - Да это шутка, и нехорошая  шутка,  извините  меня,  князь,  -  сказал
Сергей Иванович.
     - Я не вижу, чтобы это была шутка, это... - начал было Левин, но Сергей
Иваныч перебил его.
     - Каждый член общества призван делать свойственное ему дело,  -  сказал
он. - И люди мысли исполняют  свое  дело,  выражая  общественное  мнение.  И
единодушие и полное выражение общественного мнения  есть  заслуга  прессы  и
вместе с тем радостное явление. Двадцать лет тому назад  мы  бы  молчали,  а
теперь слышен голос русского народа, который готов встать, как один человек,
и готов жертвовать собой для угнетенных братьев; это великий шаг  и  задаток
силы.
     - Но ведь не жертвовать только, а убивать турок, - робко сказал  Левин.
- Народ жертвует и готов жертвовать для своей души, а  не  для  убийства,  -
прибавил он, невольно связывая разговор с  теми  мыслями,  которые  так  его
занимали.
     - Как для  души?  Это,  понимаете,  для  естественника  затруднительное
выражение. Что же это такое душа? - улыбаясь, сказал Катавасов.
     - Ах, вы знаете!
     - Вот, ей-богу, ни малейшего понятия не имею!- с громким смехом  сказал
Катавасов.
     - "Я не мир, а меч принес", говорит Христос, - с своей стороны возразил
Сергей Иваныч, просто, как будто самую понятную вещь, приводя то самое место
из евангелия, которое всегда более всего смущало Левина.
     - Это так точно, - опять повторил старик, стоявший около  них,  отвечая
на случайно брошенный на него взгляд.
     - Нет, батюшка, разбиты, разбиты, совсем разбиты!  -  весело  прокричал
Катавасов.
     Левин покраснел от досады, не на то, что он был разбит, а на то, что он
не удержался и стал спорить.
     "Нет, мне нельзя спорить с ними, - подумал он, - на  них  непроницаемая
броня, а я голый".
     Он видел, что брата и Катавасова убедить  нельзя,  и  еще  менее  видел
возможности самому согласиться с ними. То, что они  проповедывали,  была  та
самая гордость ума, которая чуть не погубила его. Он не  мог  согласиться  с
тем, что десятки людей,  в  числе  которых  и  брат  его,  имели  право,  на
основании  того,   что   им   рассказали   сотни   приходивших   в   столицы
краснобаев-добровольцев, говорить, что они с газетами выражают волю и  мысль
народа, и такую мысль, которая выражается в мщении и  убийстве.  Он  не  мог
согласиться с этим, потому что и не видел выражения этих мыслей в народе,  в
среде которого он жил, и не находил этих мыслей в себе (а  он  не  мог  себя
ничем другим считать, как одним из людей,  составляющих  русский  народ),  а
главное потому, что он вместе с народом не знал, не мог знать  того,  в  чем
состоит общее благо, но твердо  знал,  что  достижение  этого  общего  блага
возможно только при строгом исполнении того  закона  добра,  который  открыт
каждому человеку, и потому не мог желать войны и проповедывать для каких  бы
то ни было общих целей. Он говорил вместе с Михайлычем и народом, выразившим
свою мысль в предании о призвании варягов:  "Княжите  и  владейте  нами.  Мы
радостно обещаем полную покорность. Весь труд, все  унижения,все  жертвы  мы
берем на себя; но не мы судим и решаем". А теперь народ,  по  словам  Сергей
Иванычей, отрекался от этого, купленного такой дорогой ценой, права.
     Ему  хотелось  еще  сказать,  что   если   общественное   мнение   есть
непогрешимый судья, то почему революция, коммуна не так же  законны,  как  и
движение в пользу славян? Но все это были мысли, которые ничего не могли ре-
шить. Одно несомненно можно было видеть - это то,  что  в  настоящую  минуту
спор раздражал Сергея Ивановича,  и  потому  спорить  было  дурно;  и  Левин
замолчал и обратил внимание гостей на то, что тучки собрались и что от дождя
лучше идти домой.

XVII 

     Князь и Сергей Иваныч сели в тележку  и  поехали;  остальное  общество,
ускорив шаг, пешком пошло домой.
     Но туча, то белея, то чернея, так быстро надвигалась, что надо было еще
прибавить шага, чтобы до дождя поспеть домой. Передовые ее, низкие и черные,
как дым с копотью, облака с необыкновенной быстротой бежали по небу. До дома
еще было шагов двести, а уже поднялся ветер, и  всякую  секунду  можно  было
ждать ливня.
     Дети  с  испуганным  и   радостным   визгом   бежали   впереди.   Дарья
Александровна, с трудом борясь с своими облепившими ее ноги юбками,  уже  не
шла, а бежала, не спуская с глаз  детей.  Мужчины,  придерживая  шляпы,  шли
большими шагами. Они были уже у самого крыльца, как большая капля  ударилась
и разбилась о край железного желоба.  Дети  и  за  ними  большие  с  веселым
говором вбежали под защиту крыши.
     - Катерина Александровна? - спросил Левин у встретившей их  в  передней
Агафьи Михайловны с платками и пледами.
     - Мы думали, с вами, - сказала она.
     - А Митя?
     - В Колке, должно быть, и няня с ними.
     Левин схватил пледы и побежал в Колок.
     В этот короткий промежуток времени туча уже настолько надвинулась своей
серединой на солнце, что стало темно, как в затмение. Ветер упорно,  как  бы
настаивая на своем, останавливал Левина и, обрывая листья и  цвет  с  лип  и
безобразно и странно оголяя белые сучья берез, нагибал все в  одну  сторону:
акации, цветы, лопухи, траву и макушки дерев.  Работавшие  в  саду  девки  с
визгом пробежали под крышу  людской.  Белый  занавес  проливного  дождя  уже
захватывал весь дальний лес и половину ближнего поля и быстро  подвигался  к
Колку. Сырость дождя, разбивавшегося на мелкие капли, слышалась в воздухе.
     Нагибая вперед голову и борясь с ветром, который вырывал у него платки,
Левин уже подбегал к Колку и уже видел что-то белеющееся за дубом, как вдруг
все вспыхнуло, загорелась вся земля и как будто  над  головой  треснул  свод
небес.  Открыв  ослепленные  глаза,  Левин  сквозь  густую   завесу   дождя,
отделявшую его теперь  от  Колка,  с  ужасом  увидал  прежде  всего  странно
изменившую свое положение зеленую макушу знакомого  дуба  в  середине  леса.
"Неужели разбило?" - едва успел подумать Левин, как, все убыстряя и убыстряя
движение, макушка дуба скрылась за другими деревьями,  и  он  услыхал  треск
упавшего на другие деревья большого дерева.
     Свет молнии, звук грома и ощущение  мгновенно  обданного  холодом  тела
слились для Левина в одно впечатление ужаса.
     - Боже мой! Боже мой, чтоб не на них! - проговорил он.
     И хотя он тотчас же подумал о том, как бессмысленна его просьба о  том,
чтоб они не были убиты дубом, который уже упал теперь, он повторил ее, зная,
что лучше этой бессмысленной молитвы он ничего не может сделать.
     Добежав до того места, где они бывали обыкновенно, он не нашел их.
     Они были на другом конце леса, под  старою  липой,  и  звали  его.  Две
фигуры в темных платьях (они прежде были в светлых), нагнувшись, стояли  над
чем-то. Это были Кити и няня. Дождь уже  переставал,  и  начинало  светлеть,
когда Левин подбежал к ним. У няни низ платья был сух,  но  на  Кати  платье
промокли насквозь и всю облепило ее. Хотя дождя уже не  было,  они  все  еще
стояли в том же положении, в которое они стали, когда разразилась гроза. Обе
стояли, нагнувшись над тележкой с зеленым зонтиком.
     - Живы? Целы? Слава богу! - проговорил он, шлепая по неубравшейся  воде
сбивавшеюся, полною воды ботинкой и подбегая к ним.
     Румяное и мокрое лицо Кити было  обращено  к  нему  и  робко  улыбалось
из-под изменившей форму шляпы.
     - Ну, как тебе  не  совестно!  Я  не  понимаю,  как  можно  быть  такой
неосторожной! - с досадой напал он на жену.
     - Я, ей-богу, не виновата. Только что хотели уйти, тут  он  развозился.
Надо было его переменить. Мы только что... - стала извиняться Кити.
     Митя был цел, сух и не переставая спал.
     - Ну, слава богу! Я не знаю, что говорю!
     Собрали мокрые пеленки; няня вынула ребенка и понесла  его.  Левин  шел
подле жены, виновато за свою досаду, потихоньку от няни, пожимая ее руку.

XVIII 

     В продолжение всего дня за самыми разнообразными разговорами, в которых
он как бы только одной внешней стороной своего ума принимал участие,  Левин,
несмотря на разочарование в перемене, долженствовавшей произойти в  нем,  не
переставал радостно слышать полноту своего сердца.
     После дождя было слишком мокро, чтобы идти гулять; притом же и грозовые
тучи не сходили с горизонта и то там, то здесь проходили, гремя и чернея, по
краям неба. Все общество провело остаток дня дома.
     Споров более не затевалось, а, напротив, после обеда все были  в  самом
хорошем расположении духа.
     Катавасов сначала смешил  дам  своими  оригинальными  шутками,  которые
всегда так нравились при  первом  знакомстве  с  ним,  но  потом,  вызванный
Сергеем Ивановичем, рассказал очень интересные свои  наблюдения  о  различии
характеров и даже физиономий самок и самцов комнатных мух  и  об  их  жизни.
Сергей Иванович тоже был весел и за чаем,  вызванный  братом,  изложил  свой
взгляд на будущность восточного вопроса, и так  просто  и  хорошо,  что  все
заслушались его.
     Только одна Кити не могла дослушать его, - ее позвали мыть Митю.
     Через несколько минут после  ухода  Кити  и  Левина  вызвали  к  ней  в
детскую.
     Оставив свой чай и тоже сожалея  о  перерыве  интересного  разговора  и
вместе с тем беспокоясь о том, зачем его звали, так как это случалось только
при важных случаях, Левин пошел в детскую.
     Несмотря на то, что недослушанный план  Сергея  Ивановича  о  том,  как
освобожденный сорокамиллионный мир славян должен  вместе  с  Россией  начать
новую эпоху в истории, очень заинтересовал его, как нечто  совершенно  новое
для него, несмотря на то, что и любопытство и беспокойство о том, зачем  его
звали, тревожили его, - как только он остался один, выйдя  из  гостиной,  он
тотчас же вспомнил свои утренние мысли. И все  эти  соображения  о  значении
славянского элемента во всемирной истории  показались  ему  так  ничтожны  в
сравнении с тем, что делалось в его душе, что он мгновенно забыл все  это  и
перенесся в то самое настроение, в котором был нынче утром.
     Он не вспоминал теперь, как бывало прежде, всего хода мысли  (этого  не
нужно было ему). Он сразу перенесся в то  чувство,  которое  руководило  им,
которое было связано с этими мыслями, и нашел в душе своей это  чувство  еще
более сильным и определенным, чем прежде. Теперь с ним  не  было  того,  что
бывало при прежних придумываемых успокоениях, когда надо  было  восстановить
весь ход мысли для того, чтобы  найти  чувство.  Теперь,  напротив,  чувство
радости и успокоения было  живее,  чем  прежде,  а  мысль  не  поспевала  за
чувством.
     Он шел через террасу и смотрел на выступавшие две звезды на потемневшем
уже небе и вдруг вспомнил: "Да, глядя на небо, я  думал  о  том,  что  свод,
который я вижу, не есть неправда, и при этом что-то я не додумал,  что-то  я
скрыл от себя, - подумал он. - Но что бы там ни было,  возражения  не  может
быть. Стоит подумать - и все разъяснится!"
     Уже входя в детскую, он вспомнил, что такое было то, что  он  скрыл  от
себя. Это было  то,  что  если  главное  доказательство  божества  есть  его
откровение о том,что есть добро, то  почему  это  откровение  ограничивается
одною христианскою  церковью?  Какое  отношение  к  этому  откровению  имеют
верования буддистов, магометан, тоже исповедующих и делающих добро?
     Ему казалось, что у него есть ответ на этот вопрос; но он не успел  еще
сам себе выразить его, как уже вошел в детскую.
     Кити стояла с засученными рукавами у  ванны  над  полоскавшимся  в  ней
ребенком и, заслышав шаги мужа, повернув к нему лицо, улыбкой  звала  его  к
себе. Одною  рукою  она  поддерживала  под  голову  плавающего  на  спине  и
корячившего ножонки пухлого ребенка, другою она, равномерно напрягая мускул,
выжимала на него губку.
     - Ну вот, посмотри, посмотри! - сказала она,когда муж подошел к ней.  -
Агафья Михайловна права. Узнает.
     Дело шло о том, что Митя с  нынешнего  дня,  очевидно,  несомненно  уже
узнавал всех своих.
     Как только Левин подошел к ванне, ему тотчас же был представлен опыт, и
опыт вполне удался. Кухарка,  нарочно  для  этого  призванная,  нагнулась  к
ребенку. Он нахмурился и отрицательно  замотал  головой.  Кити  нагнулась  к
нему, - он просиял улыбкой,  уперся  ручками  в  губку  и  запрукал  губами,
производя такой довольный и странный звук, что не только Кити и няня,  но  и
Левин пришел в неожиданное восхищение.
     Ребенка  вынули  на  одной  руке  из  ванны,  окатили  водой,   окутали
простыней, вытерли и после пронзительного крика подали матери.
     - Ну, я рада, что ты начинаешь любить его, - сказала Кити  мужу,  после
того как она с ребенком у груди спокойно уселась на  привычном  месте.  -  Я
очень рада. А то это меня уже начинало огорчать. Ты говорил,  что  ничего  к
нему не чувствуешь.
     - Нет, разве я говорил, что я не чувствую?  Я  только  говорил,  что  я
разочаровался.
     - Как, в нем разочаровался?
     - Не то что разочаровался в нем, а в своем чувстве; я  ждал  больше.  Я
ждал, что, как сюрприз, распустится во мне новое приятное чувство.  И  вдруг
вместо этого - гадливость, жалость...
     Она внимательно слушала его через ребенка,  надевая  на  тонкие  пальцы
кольца, которые она снимала, чтобы мыть Митю.
     - И главное, что гораздо больше страха  и  жалости,  чем  удовольствия.
Нынче после этого страха во время грозы я понял, как я люблю его.
     Кити просияла улыбкой.
     - А ты очень испугался? - сказала она. - И я тоже, но мне теперь больше
страшно, как уж прошло. Я пойду посмотреть дуб. А как мил  Катавасов!  Да  и
вообще целый день было так приятно. И ты с Сергеем Иванычем так хорош, когда
ты захочешь... Ну, иди к ним. А то после ванны здесь всегда жарко и пар...

XIX 

     Выйдя из детской и оставшись один, Левин тотчас же  опять  вспомнил  ту
мысль, в которой было что-то неясно.
     Вместо того чтобы идти в гостиную, из которой слышны  были  голоса,  он
остановился на террасе и, облокотившись на перила, стал смотреть на небо.
     Уже совсем стемнело, и на юге, куда  он  смотрел,  не  было  туч.  Тучи
стояли с противной стороны. Оттуда  вспыхивала  молния  и  слышался  дальний
гром. Левин прислушивался к равномерно  падающим  с  лип  в  саду  каплям  и
смотрел на знакомый ему треугольник звезд и на  проходящий  в  середине  его
Млечный Путь с его  разветвлением.  При  каждой  вспышке  молнии  не  только
Млечный Путь, но и яркие звезды исчезали, но, как  только  потухала  молния,
опять, как будто брошенные какой-то  меткой  рукой,  появлялись  на  тех  же
местах.
     "Ну, что же смущает меня?" - сказал себе Левин,  вперед  чувствуя,  что
разрешение его сомнений, хотя он не знает еще его, уже готово в его душе.
     "Да, одно очевидное,  несомненное  проявление  божества  -  это  законы
добра, которые явлены миру откровением, и которые я чувствую  в  себе,  и  в
признании которых я не то что соединяюсь, а волею-неволею соединен с другими
людьми в одно общество верующих, которое называют  церковью.  Ну,  а  евреи,
магометане, конфуцианцы, буддисты - что же они такое? - задал  он  себе  тот
самый вопрос,который и казался ему опасным.
     - Неужели эти сотни миллионов людей  лишены  того  лучшего  блага,  без
которого жизнь не имеет смысла? - Он задумался, но тотчас же поправил  себя.
- Но о чем же я спрашиваю? - сказал он себе. - Я спрашиваю  об  отношении  к
божеству всех разнообразных верований всего  человечества.  Я  спрашиваю  об
общем проявлении бога для всего мира со всеми этими туманными  пятнами.  Что
же я делаю? Мне лично, моему сердцу открыто несомненно знание,  непостижимое
разумом, а я упорно хочу разумом и словами выразить это знание.
     Разве я не знаю, что звезды не ходят?  -  спросил  он  себя,  глядя  на
изменившую уже свое положение к высшей ветке березы яркую планету. -  Но  я,
глядя на движение звезд, не могу представить себе вращения земли, и я  прав,
говоря, что звезды ходят,
     И разве астрономы могли бы понять и вычислить что-нибудь, если  бы  они
принимали  в  расчет  все  сложные   разнообразные   движения   земли?   Все
удивительные заключения их о  расстояниях,  весе,  движениях  и  возмущениях
небесных тел основаны только на видимом движении светил  вокруг  неподвижной
земли, на том самом движении, которое теперь  передо  мной  и  которое  было
таким для миллионов  людей  в  продолжение  веков  и  было  и  будет  всегда
одинаково и всегда может быть поверено. И точно так же, как праздны и  шатки
были бы заключения астрономов, не основанные на наблюдениях видимого неба по
отношению к одному меридиану и одному горизонту, так праздны и шатки были бы
и мои заключения, не основанные на том понимании  добра,  которое  для  всех
всегда было и будет одинаково и которое открыто мне христианством и всегда в
душе моей  может  быть  поверено.  Вопроса  же  о  других  верованиях  и  их
отношениях к божеству я не имею права и возможности решить".
     - А, ты не ушел? - сказал вдруг голос  Кити,  шедшей  тем  же  путем  в
гостиную.  -  Что,  ты  ничем  не  расстроен?  -  сказала  она,  внимательно
вглядываясь при свете звезд в его лицо.
     Но она все-таки не рассмотрела  бы  его  лица,  если  б  опять  молния,
скрывшая звезды, не осветила его. При свете молнии она рассмотрела  все  его
лицо и, увидав, что он спокоен и радостен, улыбнулась.ему.
     "Она понимает, - думал он, - она знает, о чем я думаю. Сказать  ей  или
нет? Да, я скажу ей". Но в ту  минуту,  как  он  хотел  начать  говорить,она
заговорила тоже.
     - Вот что, Костя! Сделай одолжение, - сказала она, - поди в  угловую  и
посмотри, как Сергею Ивановичу все устроили. Мне неловко. Поставили ли новый
умывальник?
     - Хорошо, я пойду непременно, - сказал Левин, вставая и целуя ее.
     "Нет, не надо говорить, - подумал он, когда она прошла  вперед  его.  -
Это тайна, для меня одного нужная, важная и невыразимая словами.
     Это новое чувство не изменило  меня,  не  осчастливило,  не  просветило
вдруг, как я мечтал, - так же как и чувство к сыну. Никакого  сюрприза  тоже
не было. А вера - не вера - я не знаю, что это такое, - но чувство  это  так
же незаметно вошло страданиями и твердо засело в душе.
     Так же буду сердиться на  Ивана  кучера,  так  же  буду  спорить,  буду
некстати высказывать свои мысли, так же будет стена между святая святых моей
души и другими, даже женой моей, так же буду обвинять ее  за  свой  страх  и
раскаиваться в этом, так же буду не понимать разумом, зачем я молюсь, и буду
молиться, - но жизнь моя теперь, вся моя жизнь,  независимо  от  всего,  что
может случиться со мной, каждая минута ее - не только не  бессмысленна,  как
была прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властен  вложить  в
нее!"



Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6 | Часть 7 | Часть 8

Назад, к списку романов