Лев Толстой
Биография Толстого

Романы Толстого
- Анна Каренина
- Война и мир
» Все романы

Повести Толстого
- Детство
- Отрочество
- Юность
» Все повести

Рассказы Толстого
- Записки маркёра
- Корней Васильев
- Метель
» Все рассказы

Портреты


Семейное счастье

Часть 1 | Часть 2

Часть вторая

VI
     
	 
     Дни,  недели, два месяца уединенной деревенской жизни прошли незаметно,
как  казалось  тогда; а между тем на целую жизнь достало бы чувств, волнений
и  счастия  этих  двух  месяцев.  Мои  и его мечты о том, как устроится наша
деревенская  жизнь, сбылись совершенно не так, как мы ожидали. Но жизнь наша
была  не хуже наших мечтаний. Не было этого строгого труда, исполнения долга
самопожертвования  и  жизни  для  другого, что я воображала себе, когда была
невестой;  было,  напротив,  одно  себялюбивое  чувство  любви друг к другу,
желание  быть  любимым, беспричинное, постоянное веселье и забвение всего на
свете.  Правда,  он иногда уходил заниматься чем-то в своем кабинете, иногда
по  делам  ездил в город и ходил по хозяйству; но я видела, какого труда ему
стоило  отрываться  от  меня.  И сам он потом признавался, как всё на свете,
где  меня  не  было,  казалось  ему таким вздором, что он не мог понять, как
можно  заниматься  им.  Для  меня  было  то же самое. Я читала, занималась и
музыкой,  и  мамашей, и школой; но всё это только потому, что каждое из этих
занятий  было связано с ним и заслуживало его одобрение; но как только мысль
о  нем  не примешивалась к какому-нибудь делу, руки опускались у меня, и мне
так  забавно  казалось  подумать,  что  есть на свете что-нибудь, кроме его.
Может  быть,  это  было нехорошее себялюбивое чувство; но чувство это давало
мне  счастие  и  высоко  поднимало  меня  над  всем  миром.  Только  он один
существовал   для   меня  на  свете,  а  его  я  считала  самым  прекрасным,
непогрешимым  человеком  в  мире;  поэтому  я  и  не  могла жить ни для чего
другого,  как  для  него,  как для того, чтобы быть в его глазах тем, чем он
считал  меня.  А  он  считал  меня  первою  и прекраснейшею женщиной в мире,
одаренною  всеми  возможными добродетелями; и я старалась быть этою женщиной
в глазах первого и лучшего человека во всем мире. 
     Один  раз  он вошел ко мне в комнату в то время, как я молилась Богу. Я
оглянулась  на  него  и продолжала молиться. Он сел у стола, чтобы не мешать
мне,  и  раскрыл  книгу.  Но  мне  показалось,  что  он смотрит на меня, и я
оглянулась. Он улыбнулся, я рассмеялась и не могла молиться. 
     - А ты молился уже? - спросила я. 
     - Да. Да ты продолжай, я уйду. 
     - Да ты молишься, надеюсь? 
     Он, не отвечая, хотел уйти, но я остановила его. 
     - Душа моя, пожалуйста, для меня, прочти со мною молитвы. 
     Он  стал  рядом  со  мною  и,  неловко опустив руки, с серьезным лицом,
запинаясь,  стал  читать.  Изредка он оборачивался ко мне, искал одобрения и
помощи на моем лице. Когда он кончил, я засмеялась и обняла его. 
     -  Всё  ты, всё ты! Точно мне опять десять лет становится, - сказал он,
краснея и целуя мои руки. 
     Наш  дом был один из старых деревенских домов, в которых, уважая и любя
одно  другое,  прожило  несколько  родственных  поколений.  Ото  всего пахло
хорошими  честными  семейными  воспоминаниями,  которые  вдруг, как только я
вошла  в  этот  дом, сделались как будто и моими воспоминаниями. Убранство и
порядок  дома  велись  Татьяною  Семеновной  по-старинному.  Нельзя сказать,
чтобы  всё  было изящно и красиво; но от прислуги до мебели и кушаньев всего
было  много,  всё  было  опрятно,  прочно,  акуратно  и  внушало уважение. В
гостиной  симметрично стояла мебель, висели портреты, и на полу расстилались
домашние  ковры  и полосушки. В диванной находились старый рояль, шифоньерки
двух  различных  фасонов, диваны и столики с латунью и инкрустациями. В моем
кабинете,  убранном  старанием Татьяны Семеновны, стояла самая лучшая мебель
различных  веков и фасонов и между прочим старое трюмо, на которое я сначала
никак  не  могла  смотреть  без  застенчивости, но которое впоследствии, как
старый  друг, сделалось мне дорого. Татьяны Семеновны не слышно было, но всё
в  доме  шло  как  заведенные часы, хотя людей было много лишних. Но все эти
люди,  носившие  мягкие без каблуков сапоги (Татьяна Семеновна считала скрип
подошв  и  топот  каблуков  самою  неприятною  вещью на свете), все эти люди
казались  горды  своим  званием,  трепетали  перед  старою барыней, на нас с
мужем  смотрели  с  покровительственною  лаской  и,  казалось,  с  особенным
удовольствием  делали свое дело. Каждую субботу регулярно в доме мылись полы
и  выбивались  ковры,  каждое  первое число служились молебны с водосвятием,
каждое  тезоименитство  Татьяны  Семеновны,  ее сына (и мое - в первый раз в
эту  осень)  задавались  пиры на весь околоток. И всё это неизменно делалось
еще  с  тех  пор,  как  помнила  себя Татьяна Семеновна. Муж не вмешивался в
домоводство   и   только  занимался  полевым  хозяйством  и  крестьянами,  и
занимался  много.  Он вставал даже и зимою очень рано, так что, проснувшись,
я  уже  не  заставала его. Он возвращался обыкновенно к чаю, который мы пили
одни,  и почти всегда в эту пору, после хлопот и неприятностей по хозяйству,
находился  в  том  особенном  веселом расположении духа, которое мы называли
диким  восторгом. Часто я требовала, чтоб он рассказал мне, что делал утром,
и  он  рассказывал  мне  такие  вздоры,  что  мы помирали со смеху; иногда я
требовала  серьезного  рассказа,  и  он,  удерживая  улыбку,  рассказывал. Я
глядела  на  его  глаза, на его движущиеся губы и ничего не понимала, только
радовалась, что вижу его и слышу его голос. 
     "Ну  что  же  я  сказал?  повтори",  спрашивал он. Но я ничего не могла
повторить.  Так смешно было, что он мне рассказывает не про себя и про меня,
а  про  что-то  другое.  Точно  не всё равно, что бы там ни делалось. Только
гораздо  после  я  стала  немного  понимать  и  интересоваться его заботами.
Татьяна  Семеновна не выходила до обеда, пила чай одна и только через послов
здоровалась  с  нами.  В  нашем  особом,  сумасбродно  счастливом  мирке так
странно  звучал  голос  из  ее  другого, степенного, порядочного уголка, что
часто  я не выдерживала и только хохотала в ответ горничной, которая, сложив
руку  на  руку,  мерно  докладывала, что Татьяна Семеновна приказали узнать,
как  почивали после вчерашнего гулянья, а про себя приказали доложить, что у
них  всю  ночь  бочок  болел,  и  глупая  собака  на  деревне  лаяла, мешала
почивать.  "А  еще  приказали  спросить, как понравилось нынешнее печенье, и
просили  заметить,  что  не  Тарас  нынче  пек,  а  для пробы, в первый раз,
Николаша,   и   очень   дескать   недурно,  крендельки  особенно,  а  сухари
пережарил".  До  обеда мы были мало вместе. Я играла, читала одна, он писал,
уходил  еще;  но  к  обеду,  в  четыре часа, мы сходились в гостиной, мамаша
выплывала  из  своей комнаты, и являлись бедные дворянки, странницы, которых
всегда  человека  два-три  жило  в доме. Регулярно каждый день муж по старой
привычке  подавал к обеду руку матери; но она требовала, чтоб он подавал мне
другую,  и регулярно каждый день мы теснились и путались в дверях. За обедом
председательствовала  матушка же, и разговор велся прилично-рассудительный и
несколько  торжественный.  Наши  простые  слова  с  мужем  приятно разрушали
торжественность  этих  обеденных  заседаний.  Между  сыном  и матерью иногда
завязывались  споры  и насмешки друг над другом; я особенно любила эти споры
и  насмешки,  потому  что в них-то сильнее всего выражалась нежная и твердая
любовь,  которая  связывала  их.  После  обеда  maman садилась в гостиную на
большое  кресло и растирала табак или разрезывала листы новополученных книг,
а  мы  читали  вслух  или  уходили в диванную к клавикордам. Мы много вместе
читали  это  время,  но  музыка была нашим любимейшим и лучшим наслаждением,
всякий  раз  вызывая новые струны в наших сердцах и как будто снова открывая
нам  друг  друга.  Когда  я  играла  его любимые вещи, он садился на дальний
диван,  где  мне  почти не видно было его, и из стыдливости чувства старался
скрывать  впечатление,  которое  производила на него музыка; но часто, когда
он  не  ожидал  этого, я вставала от фортепиян, подходила к нему и старалась
застать  на  его  лице  следы  волнения,  неестественный блеск и влажность в
глазах,  которые  он напрасно старался скрыть от меня. Мамаше часто хотелось
посмотреть  на  нас  в  диванной,  но,  верно,  она  боялась стеснить нас, и
иногда,   будто   не   глядя   на   нас,  она  проходила  через  диванную  с
мнимо-серьезным  и  равнодушным  лицом;  но  я  знала,  что ей не зачем было
ходить  к  себе и так скоро возвращаться. Вечерний чай разливала я в большой
гостиной,  и  опять  все  домашние  собирались  к  столу.  Это торжественное
заседание  при  зерцале  самовара  и  раздача  стаканов и чашек долгое время
смущали  меня.  Мне  всё  казалось, что я недостойна еще этой чести, слишком
молода  и  легкомысленна,  чтобы  повертывать кран такого большого самовара,
чтобы  ставить  стакан  на  поднос Никите и приговаривать: "Петру Ивановичу,
Марье  Миничне",  спрашивать:  "сладко  ли?" и оставлять куски сахара няне и
заслуженным  людям.  "Славно,  славно,  -  часто  приговаривал  муж, - точно
большая", и это еще больше смущало меня. 
     После   чая  maman  раскладывала  пасьянс  или  слушала  гаданье  Марьи
Миничны;  потом  целовала и крестила нас обоих, и мы уходили к себе. Большею
частию,  однако, мы просиживали вдвоем за полночь, и это было самое лучшее и
приятное  время.  Он  рассказывал  мне  про свое прошедшее, мы делали планы,
философствовали  иногда  и  старались  говорить всё потихоньку, чтобы нас не
услыхали  наверху  и  не  донесли  бы  Татьяне Семеновне, которая требовала,
чтобы  мы  ложились рано. Иногда мы, проголодавшись, потихоньку шли в буфет,
доставали  холодный  ужин  через  протекцию  Никиты  и съедали его при одной
свече  в  моем  кабинете.  Мы  жили  с ним точно чужие в этом большом старом
доме,  в  котором над всем стоял строгий дух старины и Татьяны Семеновны. Не
только  она,  но люди, старые девушки, мебель, картины внушали мне уважение,
некоторый  страх  и  сознание  того, что мы с ним здесь немножко не на своем
месте,  и  что  нам  надо  жить  здесь  очень осторожно и внимательно. Как я
вспоминаю  теперь,  то  вижу,  что  многое  -  и этот связывающий неизменный
порядок,  и  эта  бездна  праздных  и  любопытных  людей в нашем доме - было
неудобно  и  тяжело; но тогда самая эта стесненность еще более оживляла нашу
любовь.  Не  только  я,  но  и  он  не показывал вида, что ему что-нибудь не
нравится.  Напротив, он даже как будто прятался сам от того, что было дурно.
Маменькин  лакей  Дмитрий  Сидоров,  большой  охотник  до  трубки, регулярно
каждый  день после обеда, когда мы бывали в диванной, ходил в мужнин кабинет
брать  его  табак  из  ящика;  и  надо  было видеть, с каким веселым страхом
Сергей  Михайлыч  на цыпочках подходил ко мне и, грозя пальцем и подмигивая,
показывал  на  Дмитрия  Сидоровича,  который  никак  не предполагал, что его
видят.  И  когда Дмитрий Сидоров уходил, не заметив нас, от радости, что всё
кончилось  благополучно,  как и при всяком другом случае, муж говорил, что я
прелесть,  и  целовал  меня. Иногда это спокойствие, всепрощение и как будто
равнодушие  ко  всему  не нравилось мне, я не замечала того, что во мне было
то  же  самое,  и  считала  это  слабостью. "Точно ребенок, который не смеет
показать свою волю!" думала я. 
     -  Ах,  мой  друг,  - отвечал он мне, когда я раз сказала ему, что меня
удивляет  его  слабость, - разве можно быть чем-нибудь недовольну, когда так
счастлив,  как  я?  Легче  самому уступать, чем гнуть других, в этом я давно
убедился;  и нет того положения, в котором бы нельзя было быть счастливым. А
нам  так  хорошо!  Я  не  могу  сердиться; для меня теперь нет дурного, есть
только  жалкое  и  забавное.  А  главное  -  le  mieux  est lennemi du bien.
*[лучшее  -  враг  хорошего]  Поверишь ли, когда я слышу колокольчик, письмо
получаю,  просто  когда  проснусь, мне страшно становится. Страшно, что жить
надо, что изменится что-нибудь; а лучше теперешнего быть не может. 
     Я  верила,  но  не  понимала его. Мне было хорошо, но казалось, что всё
это  так,  а  не иначе должно быть и всегда со всеми бывает, а что есть там,
где-то, еще другое, хотя не большее, но другое счастие. 
     Так  прошло  два месяца, пришла зима с своими холодами и метелями, и я,
несмотря  на  то,  что  он  был со мной, начинала чувствовать себя одинокою,
начинала  чувствовать,  что  жизнь  повторяется,  а  нет ни во мне, ни в нем
ничего  нового,  а  что,  напротив,  мы как будто возвращаемся к старому. Он
начал  заниматься  делами  без  меня  больше,  чем прежде, и опять мне стало
казаться,  что есть у него в душе какой-то особый мир, в который он не хочет
впускать  меня.  Его всегдашнее спокойствие раздражало меня. Я любила его не
меньше,  чем прежде, и не меньше, чем прежде, была счастлива его любовью; но
любовь  моя  остановилась  и  не росла больше, а кроме любви, какое-то новое
беспокойное  чувство начинало закрадываться в мою душу. Мне мало было любить
после  того,  как  я испытала счастье полюбить его. Мне хотелось движения, а
не   спокойного   течения   жизни.   Мне  хотелось  волнений,  опасностей  и
самопожертвования  для чувства. Во мне был избыток силы, не находивший места
в  нашей  тихой  жизни. На меня находили порывы тоски, которую я, как что-то
дурное,   старалась   скрывать  от  него,  и  порывы  неистовой  нежности  и
веселости,  пугавшие  его.  Он  еще  прежде  меня  заметил  мое  состояние и
предложил  ехать  в  город;  но я просила его не ездить и не изменять нашего
образа  жизни,  не  нарушать  нашего  счастия. И точно, я была счастлива; но
меня  мучило  то,  что  счастие  это  не  стоило мне никакого труда, никакой
жертвы,  когда силы труда и жертвы томили меня. Я любила его и видела, что я
всё  для  него;  но мне хотелось, чтобы видели все нашу любовь, чтобы мешали
мне  любить,  и я всё-таки любила бы его. Мой ум и даже чувство были заняты,
но  было  другое  чувство  молодости,  потребности  движения,  не находившее
удовлетворения  в нашей тихой жизни. Зачем он мне сказал, что мы можем ехать
в  город,  когда только я захочу этого? Не скажи он мне этого, может быть, я
поняла  бы,  что  томившее меня чувство есть вредный вздор, вина моя, что та
жертва,  которую я искала, была тут передо мной, в подавлении этого чувства.
Мысль,  что  я  могу  спастись  от  тоски, только переехав в город, невольно
приходила  мне в голову; и вместе с тем оторвать его от всего, что он любил,
для  себя  мне было совестно и жалко. А время уходило, снег заносил больше и
больше  стены  дома,  и  мы  всё  были одни и одни, и всё те же были мы друг
перед  другом;  а  там  где-то  в  блеске,  в  шуме  волновались, страдали и
радовались  толпы  людей,  не думая о нас и о нашем уходившем существовании.
Хуже  всего  для меня было то, что я чувствовала, как с каждым днем привычки
жизни  заковывали  нашу  жизнь  в  одну определенную форму, как чувство наше
становилось   несвободно,   а  подчинялось  ровному,  бесстрастному  течению
времени.  Утром  мы  бывали  веселы,  в  обед  почтительны,  вечером  нежны.
"Добро!..  -  говорила  я себе, - это хорошо делать добро и жить честно, как
он  говорит;  но  это  мы  успеем  еще,  а есть что-то, на что у меня только
теперь  есть силы". Мне не того нужно было, мне нужна была борьба; мне нужно
было,  чтобы  чувство  руководило  нами  в  жизни,  а  не  жизнь  руководила
чувством.  Мне хотелось подойдти с ним вместе к пропасти и сказать: вот шаг,
я  брошусь  туда,  вот  движение,  и я погибла, - и чтоб он, бледнея на краю
пропасти,  взял  меня  в  свои  сильные руки, подержал бы над ней, так что у
меня бы в сердце захолонуло, и унес бы куда хочет. 
     Это  состояние  подействовало  даже на мое здоровье, и нервы начинали у
меня  расстраиваться.  Одно утро мне было хуже обыкновенного; он вернулся из
конторы  не  в  духе,  что  редко  бывало  с  ним.  Я  тотчас заметила это и
спросила,  что с ним? но он не хотел сказать мне, говоря, что не стоит того.
Как  я после узнала, исправник призывал наших мужиков и, по нерасположению к
мужу, требовал от них незаконного и угрожал им. 
     Муж  не  мог  еще  переварить  всего  этого  так, чтобы всё было только
смешно  и  жалко,  был  раздражен и оттого не хотел говорить со мною. Но мне
показалось,  что  он  не  хотел  говорить  со  мною  оттого, что считал меня
ребенком,  который  не может понять того, что его занимает. Я отвернулась от
него,  замолчала  и  велела попросить к чаю Марью Миничну, которая гостила у
нас.  После  чаю,  который я кончила особенно скоро, я увела Марью Миничну в
диванную  и  стала громко говорить с нею о каком-то вздоре, который для меня
был  вовсе  незанимателен.  Он  ходил по комнате, изредка взглядывая на нас.
Эти  взгляды  почему-то теперь так действовали на меня, что мне всё больше и
больше  хотелось  говорить  и  даже смеяться; мне казалось смешно всё, что я
сама  говорила,  и всё, что говорила Марья Минична. Ничего не сказав мне, он
ушел  совсем  в  свой  кабинет  и затворил за собою дверь. Как только его не
слышно  стало,  вся  моя  веселость  вдруг  исчезла,  так  что Марья Минична
удивилась  и стала спрашивать, что со мною. Я, не отвечая ей, села на диван,
и  мне  захотелось  плакать.  "И  что  он  это  передумывает?  - думала я. -
Какой-нибудь  вздор,  который  ему  кажется важен, а попробуй сказать мне, я
покажу  ему,  что  всё пустяки. Нет, ему нужно думать, что я не пойму, нужно
унижать  меня  своим  величавым  спокойствием  и всегда быть правым со мною.
Зато  и  я  права,  когда мне скучно, пусто, когда я хочу жить, двигаться, -
думала  я,  - а не стоять на одном месте и чувствовать, как время идет через
меня.  Я  хочу идти вперед и с каждым днем, с каждым часом хочу нового, а он
хочет  остановиться  и меня остановить с собой. А как бы ему легко было! Для
этого  не  нужно  ему везти меня в город, для этого нужно только быть таким,
как  я,  не  ломать  себя,  не  удерживаться,  а  жить  просто. Это самое он
советует мне, а сам он не прост. Вот что!" 
     Я  чувствовала,  что  слезы подступают мне к сердцу, и что я раздражена
на  него. Я испугалась этого раздражения и пошла к нему. Он сидел в кабинете
и  писал. Услышав мои шаги, он оглянулся на мгновение равнодушно, спокойно и
продолжал  писать.  Этот  взгляд  мне  не  понравился;  вместо  того,  чтобы
подойдти  к  нему,  я  стала к столу, у которого он писал, и, раскрыв книгу,
стала смотреть в нее. Он еще раз оторвался и поглядел на меня. 
     - Маша! ты не в духе? - сказал он. 
     Я  ответила холодным взглядом, который говорил: "нечего спрашивать! что
за  любезности?"  Он  покачал  головой и робко, нежно улыбнулся, но в первый
раз еще моя улыбка не ответила на его улыбку. 
     - Что у тебя было нынче? - спросила я: - отчего ты не сказал мне? 
     -  Пустяки!  маленькая  неприятность,  -  отвечал он. - Однако теперь я
могу рассказать тебе. Два мужика отправились в город... 
     Но я не дала ему досказать. 
     - Отчего ты не рассказал мне тогда еще, когда за чаем я спрашивала? 
     - Я бы тебе сказал глупость, я был сердит тогда. 
     - Тогда-то мне и нужно было. 
     - Зачем? 
     - Отчего ты думаешь, что я никогда ни в чем не могу помочь тебе? 
     -  Как  думаю? - сказал он, бросая перо. - Я думаю, что без тебя я жить
не  могу.  Во  всем,  во всем не только ты мне помогаешь, но ты всё делаешь.
Вот  хватилась!  -  засмеялся  он.  -  Тобой  я живу только. Мне кажется всё
хорошо только оттого, что ты тут, что тебя надо... 
     -  Да,  это  я  знаю,  я  милый  ребенок,  которого надо успокоивать, -
сказала  я таким тоном, что он удивленно, как будто в первый раз что увидел,
посмотрел  на  меня.  -  Я  не  хочу спокойствия, довольно его в тебе, очень
довольно, - прибавила я. 
     -  Ну, вот видишь ли, в чем дело, - начал он торопливо, перебивая меня,
видимо боясь дать мне всё выговорить: - как бы ты рассудила его? 
     -  Теперь  не  хочу,  - отвечала я. Хотя мне и хотелось слушать его, но
мне  так приятно было разрушить его спокойствие. - Я не хочу играть в жизнь,
я хочу жить, - сказала я, - так же, как и ты. 
     На  лице  его,  на котором всё так быстро и живо отражалось, выразилась
боль и усиленное внимание. 
     - Я хочу жить с тобой ровно, с тобой... 
     Но  я  не могла договорить: такая грусть, глубокая грусть выразилась на
его лице. Он помолчал немного. 
     -  Да чем же неровно ты живешь со мной? - сказал он: - тем, что я, а не
ты, вожусь с исправником и пьяными мужиками... 
     - Да не в одном этом, - сказала я. 
     -  Ради  Бога  пойми  меня,  мой друг, - продолжал он, - я знаю, что от
тревог  нам  бывает  всегда  больно,  я  жил  и  узнал  это.  Я тебя люблю и
следовательно  не  могу не желать избавить тебя от тревог. В этом моя жизнь,
в любви к тебе: стало быть, и мне не мешай жить. 
     - Ты всегда прав! - сказала я, не глядя на него. 
     Мне  было досадно, что опять у него в душе всё ясно и покойно, когда во
мне была досада и чувство, похожее на раскаяние. 
     -  Маша!  Что  с  тобой? - сказал он. - Речь не о том, я ли прав или ты
права,  а  совсем о другом: что у тебя против меня? Не вдруг говори, подумай
и  скажи мне всё, что ты думаешь. Ты недовольна мной, и ты, верно, права, но
дай мне понять, в чем я виноват. 
     Но  как  я могла сказать ему мою душу? То, что он так сразу понял меня,
что  опять  я была ребенок перед ним, что ничего я не могла сделать, чего бы
он не понимал и не предвидел, еще больше взволновало меня. 
     -  Ничего  я  не  имею  против тебя, - сказала я. - Просто мне скучно и
хочется,  чтобы  не  было  скучно.  Но ты говоришь, что так надо, и опять ты
прав! 
     Я  сказала  это и взглянула на него. Я достигла своей цели, спокойствие
его исчезло, испуг и боль были на его лице. 
     -  Маша,  -  заговорил  он тихим, взволнованным голосом. - Это не шутки
то,  что  мы делаем теперь. Теперь решается наша судьба. Я прошу тебя ничего
не отвечать мне и выслушать. За что ты хочешь мучить меня? 
     Но я перебила его. 
     -  Я  знаю,  ты  будешь  прав.  Не  говори  лучше, ты прав, - сказала я
холодно, как будто не я, а какой-то злой дух говорил во мне. 
     - Если бы ты знала, что ты делаешь! - сказал он дрожащим голосом. 
     Я  заплакала, и мне стало легче. Он сидел подле меня и молчал. Мне было
и  жалко  его,  и  совестно  за  себя,  и досадно за то, что я сделала. Я не
глядела  на  него.  Мне казалось, что он должен или строго, или недоумевающе
смотреть  на меня в эту минуту. Я оглянулась: кроткий, нежный взгляд, как бы
просящий прощения, был устремлен на меня. Я взяла его за руку и сказала: 
     - Прости меня! Я сама не знаю, что я говорила. 
     - Да; но я знаю, что ты говорила, и ты правду говорила. 
     - Что? - спросила я. 
     -  Что нам надо в Петербург ехать, - сказал он. - Нам тут теперь делать
нечего. 
     - Как хочешь, - сказала я. 
     Он обнял меня и поцеловал. 
     - Ты прости меня, - сказал он. - Я виноват перед тобою. 
     В  этот  вечер  я  долго  играла  ему,  а  он ходил по комнате и шептал
что-то.  Он  имел  привычку  шептать,  и  я  часто спрашивала у него, что он
шепчет,  и он всегда, подумав, отвечал мне именно то, что он шептал: большею
частию  стихи  и  иногда  ужасный вздор, но такой вздор, по которому я знала
настроение его души. 
     - Что ты нынче шепчешь? - спросила я. 
     Он   остановился,   подумал   и,   улыбнувшись,   отвечал   два   стиха
Лермонтова: 
      
     
     ..... А он безумный просит бури, 
     Как будто в бурях есть покой! 
      
     
     "Нет,  он  больше,  чем  человек;  он всё знает! - подумала я: - как не
любить его!" 
     Я  встала,  взяла  его  за  руку и вместе с ним начала ходить, стараясь
попадать ногу в ногу. 
     - Да? - спросил он улыбаясь, глядя на меня. 
     -  Да,  -  сказала  я  шопотом;  и  какое-то  веселое расположение духа
охватило  нас  обоих,  глаза  наши  смеялись,  и мы шаги делали всё больше и
больше,  и  всё  больше  и  больше становились на цыпочки. И тем же шагом, к
великому  негодованию  Григория  и  удивлению  мамаши,  которая раскладывала
пасьянс  в  гостиной,  отправились  через  все  комнаты  в  столовую,  а там
остановились,  посмотрели  друг  на друга и расхохотались. Через две недели,
перед праздником, мы были в Петербурге. 


VII
    

     Наша  поездка в Петербург, неделя в Москве, его, мои родные, устройство
на  новой  квартире,  дорога,  новые города, лица, - всё это прошло как сон.
Всё  это  было  так  разнообразно,  ново,  весело,  всё это так тепло и ярко
освещено  было  его  присутствием,  его любовью, что тихое деревенское житье
показалось  мне  чем-то  давнишним  и ничтожным. К великому удивлению моему,
вместо  светской  гордости  и  холодности, которую я ожидала найдти в людях,
все  встречали меня так неподдельно-ласково и радостно (не только родные, но
и  незнакомые),  что, казалось, они все только обо мне и думали, только меня
ожидали,  чтоб  им  самим  было  хорошо.  Тоже неожиданно для меня и в кругу
светском  и  казавшемся мне самым лучшим; у мужа открылось много знакомых, о
которых  он  никогда  не  говорил  мне; и часто мне странно и неприятно было
слышать  от  него строгие суждения о некоторых из этих людей, казавшихся мне
такими  добрыми.  Я  не  могла  понять, зачем он так сухо обращался с ними и
старался  избегать  многих знакомств, казавшихся мне лестными. Мне казалось,
чем больше знаешь добрых людей, тем лучше, а все были добрые. 
     -  Вот  видишь  ли,  как  мы  устроимся, - говорил он перед отъездом из
деревни:  -  мы  здесь  маленькие  Крезы,  а  там мы будем очень небогаты, а
потому  нам  надо  жить  в городе только до Святой и не ездить в свет, иначе
запутаемся: да и для тебя; я не хотел бы.... 
     -  Зачем  свет?  -  отвечала  я:  -  только  посмотрим  театры  родных,
послушаем оперу и хорошую музыку и еще раньше Святой вернемся в деревню. 
     Но  как  только  мы  приехали  в  Петербург,  планы  эти были забыты. Я
очутилась  вдруг  в таком новом счастливом мире, так много радостей охватило
меня,  такие  новые  интересы  явились  передо  мной,  что  я  сразу, хотя и
бессознательно,  отреклась  от  всего  своего прошедшего и всех планов этого
прошедшего.  "То было всё так, шутки; еще не начиналось; а вот она настоящая
жизнь!   Да   еще  что  будет?"  думала  я.  Беспокойство  и  начало  тоски,
тревожившие  меня  в  деревне,  вдруг,  как волшебством, совершенно исчезли.
Любовь  к мужу сделалась спокойнее, и мне здесь никогда не приходила мысль о
том,  не  меньше  ли он любит меня? Да я и не могла сомневаться в его любви,
всякая  моя  мысль  была тотчас понята, чувство разделено, желание исполнено
им.  Спокойствие  его  исчезло  здесь или не раздражало меня более. Притом я
чувствовала,  что он, кроме своей прежней любви ко мне, здесь еще и любуется
мной. 
     Часто  после  визита,  нового  знакомства  или  вечера  у  нас,  где я,
внутренне  дрожа  от  страха ошибиться, исполняла должность хозяйки дома, он
говаривал:  "Ай  да  девочка!  славно!  не робей. Право, хорошо!" И я бывала
очень  рада.  Скоро  после  нашего приезда он писал письмо к матери, и когда
позвал  меня  приписать  от  себя,  то  не хотел дать прочесть, что написано
было,  вследствие  чего  я, разумеется, потребовала и прочла. "Вы не узнаете
Маши,  -  писал  он,  -  и  я  сам  не  узнаю  ее. Откуда берется эта милая,
грациозная  самоуверенность,  афабельность, даже светский ум и любезность. И
всё  это  просто,  мило,  добродушно.  Все  от нее в восторге, да я и сам не
налюбуюсь на нее, и ежели бы можно было, полюбил бы еще больше". 
     "А!  так  вот  я  какая!"  подумала я. И так мне весело и хорошо стало,
показалось  даже,  что  я  еще  больше  люблю  его.  Мой  успех у всех наших
знакомых  был  совершенно неожиданный для меня. Со всех сторон мне говорили,
что  я  там  особенно  понравилась дядюшке, тут тетушка без ума от меня, тот
говорит  мне, что мне нет подобных женщин в Петербурге, та уверяет меня, что
мне  стоит захотеть, чтобы быть самою изысканною женщиной общества. Особенно
кузина  мужа, княгиня Д., немолодая светская женщина, внезапно влюбившаяся в
меня,  более  всех  говорила мне лестные вещи, кружившие мне голову. Когда в
первый  раз  кузина  пригласила меня ехать на бал и просила об этом мужа, он
обратился  ко мне и, чуть заметно, хитро улыбаясь, спросил: хочу ли я ехать?
Я кивнула головою в знак согласия и почувствовала, что покраснела. 
     -   Точно  преступница  признается,  чего  ей  хочется,  -  сказал  он,
добродушно смеясь. 
     -  Да ведь ты говорил, что нам нельзя ездить в свет, да и ты не любишь,
- отвечала я, улыбаясь и умоляющим взглядом глядя на него. 
     - Ежели очень хочется, то поедем, - сказал он. 
     - Право, лучше не надо. 
     - Хочется? очень? - снова спросил он. 
     Я не отвечала. 
     -   Свет   еще   небольшое   горе,   -   продолжал  он,  -  а  светские
неосуществленные  желания - это и дурно, и некрасиво. Непременно надо ехать,
и поедем, - решительно заключил он. 
     Правду  тебе сказать, - сказала я, - мне ничего в мире так не хотелось,
как этого бала. 
     Мы   поехали,  и  удовольствие,  испытанное  мною,  превзошло  все  мои
ожидания.  На  бале еще больше, чем прежде, мне казалось, что я центр, около
которого  всё  движется,  что  для  меня  только  освещена эта большая зала,
играет  музыка и собралась эта толпа людей, восхищающихся мною. Все, начиная
от  парикмахера  и  горничной  и  до  танцоров и стариков, проходивших через
залу,  казалось,  говорили  мне  или давали чувствовать, что они любят меня.
Общее  суждение,  составившееся  обо  мне  на  этом  бале  и  переданное мне
кузиной,  состояло в том, что я совсем непохожа на других женщин, что во мне
есть  что-то  особенное,  деревенское,  простое и прелестное. Этот успех так
польстил  мне,  что  я  откровенно  сказала мужу, как бы я желала в нынешнем
году  съездить  еще  на  два,  на  три  бала,  "и  с  тем,  чтобы хорошенько
насытиться ими", прибавила я, покривив душою. 
     Муж   охотно  согласился  и  первое  время  ездил  со  мною  с  видимым
удовольствием,  радуясь  моим  успехам  и,  казалось,  совершенно  забыв или
отрекшись от того, что говорил прежде. 
     Впоследствии  он,  видимо, стал скучать и тяготиться жизнью, которую мы
вели.   Но   мне   было   не   до  того;  ежели  я  и  замечала  иногда  его
внимательно-серьезный  взгляд,  вопросительно  устремленный  на  меня,  я не
понимала  его  значения.  Я  так была отуманена этою, внезапно возбужденною,
как  мне  казалось,  любовью  ко  мне  во  всех  посторонних,  этим воздухом
изящества,  удовольствий и новизны, которым я дышала здесь в первый раз, так
вдруг  исчезло  здесь  его, подавлявшее меня, моральное влияние, так приятно
мне  было в этом мире не только сравняться с ним, но стать выше его, и за то
любить  его еще больше и самостоятельнее, чем прежде, что я не могла понять,
что  неприятного он мог видеть для меня в светской жизни. Я испытывала новое
для  себя  чувство гордости и самодовольства, когда, входя на бал, все глаза
обращались  на  меня,  а он, как будто совестясь признаваться перед толпою в
обладании  мною,  спешил  оставить  меня  и  терялся  в черной толпе фраков.
"Постой!  - часто думала я, отыскивая глазами в конце залы его незамеченную,
иногда  скучающую  фигуру,  -  постой!  -  думала  я,  - приедем домой, и ты
поймешь  и  увидишь,  для  кого  я старалась быть хороша и блестяща, и что я
люблю  из  всего того, что окружает меня нынешний вечер". Мне самой искренно
казалось,  что  успехи  мои  радовали меня только для него, только для того,
чтобы  быть  в состоянии жертвовать ему ими. Одно, чем могла быть вредна для
меня  светская  жизнь,  думала я, была возможность увлечения одним из людей,
встречаемых  мною  в  свете,  и ревность моего мужа; но он так верил в меня,
казался  так  спокоен  и равнодушен, и все эти молодые люди казались мне так
ничтожны  в сравнении с ним, что и единственная, по моим понятиям, опасность
света  не  казалась страшна мне. Но, несмотря на то, внимание многих людей в
свете  доставляло  мне  удовольствие,  льстило самолюбию, заставляло думать,
что  есть  некоторая  заслуга  в моей любви к мужу, и делало мое обращение с
ним самоувереннее и как будто небрежнее. 
     -  А  я  видела,  как ты что-то очень оживленно разговаривал с Н. Н., -
однажды  возвращаясь  с бала, сказала я, грозя ему пальцем и называя одну из
известных  дам  Петербурга, с которою он действительно говорил в этот вечер.
Я сказала это, чтобы расшевелить его; он был особенно молчалив и скучен. 
     -  Ах,  зачем  так говорить? И говоришь ты, Маша! - пропустил он сквозь
зубы  и  морщась  как будто от физической боли. - Как это нейдет тебе и мне!
Оставь  это другим; эти ложные отношения могут испортить наши настоящие, а я
еще надеюсь, что настоящие вернутся. 
     Мне стало стыдно, и я замолчала. 
     - Вернутся, Маша? Как тебе кажется? - спросил он. 
     -  Они  никогда  не портились и не испортятся, - сказала я, и тогда мне
точно так казалось. 
     - Дай-то Бог, - проговорил он, - а то пора бы нам в деревню. 
     Но  это только один раз сказал он мне, остальное же время мне казалось,
что  ему  было  так  же хорошо, как и мне, а мне было так радостно и весело.
Если  же  ему и скучно иногда, - утешала я себя, - то и я поскучала для него
в  деревне;  если же и изменились несколько наши отношения, то всё это снова
вернется,  как  только мы летом останемся одни с Татьяной Семеновной в нашем
Никольском доме. 
     Так  незаметно  для  меня  прошла зима, и мы, против наших планов, даже
Святую  провели в Петербурге. На Фоминой, когда мы уже собирались ехать, всё
было  уложено,  и  муж,  делавший  уже  покупки  подарков, вещей, цветов для
деревенской  жизни,  был  в  особенно  нежном  и  веселом расположении духа,
кузина  неожиданно приехала к нам и стала просить остаться до субботы, с тем
чтоб  ехать  на  раут  к графине Р. Она говорила, что графиня Р. очень звала
меня,  что  бывший  тогда  в  Петербурге  принц М. еще с прошлого бала желал
познакомиться  со  мной,  только  для  этого и ехал на раут и говорил, что я
самая  хорошенькая  женщина  в  России.  Весь  город должен был быть там, и,
одним словом, ни на что бы не было похоже, ежели я бы не поехала. 
     Муж был на другом конце гостиной, разговаривая с кем-то. 
     - Так что ж, едете, Мари? - сказала кузина. 
     -  Мы  послезавтра  хотели  ехать в деревню, - нерешительно отвечала я,
взглянув на мужа. Глаза наши встретились, он торопливо отвернулся. 
     -  Я  уговорю  его  остаться,  -  сказала кузина, - и мы едем в субботу
кружить головы. Да? 
     -  Это  бы расстроило наши планы, а мы уложились, - отвечала я, начиная
сдаваться. 
     -  Да  ей бы лучше нынче вечером съездить на поклон принцу, - с другого
конца  комнаты  сказал  муж  раздраженно-сдержанным тоном, которого я еще не
слыхала от него. 
     -  Ах!  он  ревнует,  вот  в первый раз вижу, - засмеялась кузина. - Да
ведь  не  для принца, Сергей Михайлович, а для всех нас я уговариваю ее. Как
графиня Р. просила ее приехать! 
     -  Это  от нее зависит, - холодно проговорил муж и вышел. Я видела, что
он  был  взволнован  больше, чем обыкновенно; это меня мучило, и я ничего не
обещала  кузине.  Только  что она уехала, я пошла к мужу. Он задумчиво ходил
взад и вперед и не видал и не слыхал, как я на цыпочках вошла в комнату. 
     "Ему  уж  представляется  милый  Никольский  дом,  - думала я, глядя на
него,  -  и утренний кофе в светлой гостиной, и его поля, мужики, и вечера в
диванной,  и  ночные  таинственные  ужины. - Нет! - решила я сама с собой, -
все  балы  на  свете  и лесть всех принцев на свете отдам я за его радостное
смущение,  за его тихую ласку". Я хотела сказать ему, что не поеду на раут и
не  хочу,  когда  он  вдруг  оглянулся  и, увидав меня, нахмурился и изменил
кротко-задумчивое  выражение своего лица. Опять проницательность, мудрость и
покровительственное  спокойствие выразились в его взгляде. Он не хотел, чтоб
я  видела  его  простым  человеком;  ему  нужно было полубогом на пьедестале
всегда стоять передо мной. 
     -  Что  ты, мой друг? - спросил он, небрежно и спокойно оборачиваясь ко
мне. 
     Я  не  отвечала.  Мне  было  досадно, что он прячется от меня, не хочет
оставаться тем, каким я любила его. 
     - Ты хочешь ехать в субботу на раут? - спросил он. 
     -  Хотела, - отвечала я, - но тебе это не нравится. Да и всё уложено, -
прибавила я. 
     Никогда  он  так  холодно  не  смотрел  на меня, никогда так холодно не
говорил со мной. 
     -  Я  не  уеду  до  вторника  и велю разложить вещи, - проговорил он, -
поэтому  можешь  ехать,  коли  тебе  хочется.  Сделай милость, поезжай. Я не
уеду. 
     Как  и  всегда,  когда  он  бывал взволнован, он неровно стал ходить по
комнате и не глядел на меня. 
     -  Я  решительно  тебя не понимаю, - сказала я, стоя на месте и глазами
следя  за  ним,  -  ты  говоришь,  что  ты всегда так спокоен (он никогда не
говорил  этого).  Отчего  ты так странно говоришь со мной? Я для тебя готова
пожертвовать  этим  удовольствием, а ты как-то иронически, как ты никогда не
говорил со мной, требуешь, чтоб я ехала. 
     -  Ну  что  ж!  Ты  жертвуешь  (он  особенно  ударил на это слово), и я
жертвую,  чего  же  лучше.  Борьба  великодушия.  Какого  же  еще  семейного
счастия? 
     -  В  первый  раз  еще  я слышала от него такие ожесточенно-насмешливые
слова.  И  насмешка  его  не  пристыдила, а оскорбила меня, и ожесточение не
испугало  меня,  а  сообщилось  мне.  Он  ли, всегда боявшийся фразы в наших
отношениях,  всегда  искренний  и простой, говорил это? И за что? За то, что
точно  я  хотела  пожертвовать  ему удовольствием, в котором не могла видеть
ничего  дурного,  и  за то, что за минуту перед этим я так понимала и любила
его.  Роли наши переменились, он - избегал прямых и простых слов, а я искала
их. 
     -  Ты  очень  переменился,  -  сказала я, вздохнув. - Чем я провинилась
перед  тобой?  Не  раут, а что-то другое старое есть у тебя на сердце против
меня.  Зачем неискренность? Не сам ли ты так боялся ее прежде. Говори прямо,
что   ты   имеешь   против   меня?   -  "Что-то  он  скажет",  думала  я,  с
самодовольством  вспоминая,  что  нечем  ему  было упрекнуть меня за всю эту
зиму.  Я вышла на середину комнаты, так что он должен был близко пройти мимо
меня,  и смотрела на него. "Он подойдет, обнимет меня, и всё будет кончено",
пришло  мне  в голову, и даже жалко стало, что не придется доказать ему, как
он неправ. Но он остановился на конце комнаты и поглядел на меня. 
     - Ты всё не понимаешь? - сказал он. 
     - Нет. 
     -  Ну  так  я  скажу  тебе.  Мне мерзко, в первый раз мерзко, то, что я
чувствую  и что не могу не чувствовать. - Он остановился, видимо испугавшись
грубого звука своего голоса. 
     - Да что ж? - со слезами негодования в глазах спросила я. 
     -  Мерзко,  что  принц  нашел  тебя  хорошенькою,  и что ты из-за этого
бежишь  ему  навстречу,  забывая и мужа, и себя, и достоинство женщины, и не
хочешь  понять  того,  что должен за тебя чувствовать твой муж, ежели в тебе
самой  нет чувства достоинства; напротив, ты приходишь говорить мужу, что ты
жертвуешь,  то  есть "показаться его высочеству для меня большое счастье, но
я жертвую им". 
     Чем  дальше  он  говорил,  тем больше разгорался от звуков собственного
голоса,  и  голос этот звучал ядовито, жестко и грубо. Я никогда не видала и
не  ожидала  видеть  его  таким;  кровь  прилила мне к сердцу, я боялась, но
вместе   с  тем  чувство  незаслуженного  стыда  и  оскорбленного  самолюбия
волновало меня, и мне хотелось отомстить ему. 
     - Я давно ожидала этого, - сказала я, - говори, говори. 
     -  Не  знаю,  чего  ты  ожидала,  - продолжал он, - я мог ожидать всего
худшего,  видя  тебя  каждый  день в этой грязи, праздности, роскоши глупого
общества;  и дождался... Дождался того, что мне нынче стыдно и больно стало,
как  никогда;  больно  за себя, когда твой друг своими грязными руками залез
мне  в  сердце  и  стал  говорить  о  ревности,  моей ревности, к кому же? к
человеку,  которого  ни  я,  ни  ты  не  знаем. А ты, как нарочно, хочешь не
понимать  меня  и  хочешь  жертвовать мне, чем же?.. Стыдно за тебя, за твое
унижение стыдно!.. Жертва! - повторил он. 
     "А!  так  вот  она  власть  мужа,  - подумала я. - Оскорблять и унижать
женщину,  которая  ни  в  чем  не  виновата.  Вот  в чем права мужа, но я не
подчинюсь им". 
     -  Нет,  я  ничем  не  жертвую  тебе,  -  проговорила  я, чувствуя, как
неестественно  расширяются  мои  ноздри, и кровь оставляет лицо. - Я поеду в
субботу на раут, и непременно поеду. 
     -  И  дай Бог тебе много удовольствия, только между нами всё кончено! -
прокричал  он  в  порыве  уже несдержанного бешенства. - Но больше уже ты не
будешь  мучить  меня.  Я  был дурак, что... - снова начал он, но губы у него
затряслись,  и он с видимым усилием удержался, чтобы не договорить того, что
начал. 
     Я  боялась и ненавидела его в эту минуту. Я хотела сказать ему многое и
отомстить  за  все  оскорбления; но ежели бы я открыла рот, я бы заплакала и
уронила  бы  себя  перед  ним.  Я  молча  вышла  из комнаты. Но только что я
перестала  слышать его шаги, как вдруг ужаснулась перед тем, что мы сделали.
Мне  стало  страшно, что точно навеки разорвется эта связь, составлявшая всё
мое  счастие,  и  я хотела вернуться. "Но достаточно ли он успокоился, чтобы
понять  меня,  когда я молча протяну ему руку и посмотрю на него? - подумала
я.  -  Поймет  ли  он мое великодушие? Что ежели он назовет притворством мое
горе?  Или  с сознанием правоты и с гордым спокойствием примет мое раскаяние
и  простит  меня?  И  за  что, за что он, которого я так любила, так жестоко
оскорбил меня?.." 
     Я  пошла  не к нему, а в свою комнату, где долго сидела одна и плакала,
с  ужасом  вспоминая  каждое слово бывшего между нами разговора, заменяя эти
слова  другими,  прибавляя  другие, добрые слова и снова с ужасом и чувством
оскорбления  вспоминая  то,  что было. Когда я вечером вышла к чаю и при С.,
который  был  у  нас,  встретилась с мужем, я почувствовала, что с нынешнего
дня  целая бездна открылась между нами. С. спросил меня, когда мы едем? Я не
успела ответить. 
     -  Во  вторник,  - отвечал муж: - мы еще едем на раут к графине Р. Ведь
ты едешь? - обратился он ко мне. 
     Я  испугалась  звука  этого простого голоса и робко оглянулась на мужа.
Глаза  его  смотрели прямо на меня, взгляд их был зол и насмешлив, голос был
ровен и холоден. 
     - Да, - отвечала я. 
     Вечером, когда мы остались одни, он подошел ко мне и протянул руку. 
     - Забудь, пожалуйста, что я наговорил тебе, - сказал он. 
     Я  взяла  его руку, дрожащая улыбка была у меня на лице, и слезы готовы
были  потечь  из  глаз,  но  он отнял руку и, как будто боясь чувствительной
сцены,  сел  на кресло довольно далеко от меня. "Неужели он всё считает себя
правым?"подумала  я,  и  готовое  объяснение  и  просьба  не  ехать  на раут
остановились на языке. 
     -  Надо  написать  матушке, что мы отложили отъезд, - сказал он, - а то
она будет беспокоиться. 
     - А когда ты думаешь ехать? - спросила я. 
     - Во вторник, после раута, - отвечал он. 
     -  Надеюсь,  что  это  не  для меня, - сказала я, глядя ему в глаза, но
глаза   только  смотрели,  а  ничего  не  говорили  мне,  как  будто  чем-то
заволочены  они  были  от  меня.  Лицо  его  вдруг  мне  показалось  старо и
неприятно. 
     Мы  поехали на раут, и между нами, казалось, установились опять хорошие
дружелюбные отношения: но отношения эти были совсем другие, чем прежде. 
     На  рауте  я сидела между дамами, когда принц подошел ко мне, так что я
должна  была  встать,  чтобы  говорить  с  ним. Вставая, я невольно отыскала
глазами  мужа  и  видела,  что  он  с  другого  конца залы смотрел на меня и
отвернулся.  Мне вдруг так стало стыдно и больно, что я болезненно смутилась
и  покраснела  лицом  и  шеей под взглядом принца. Но я должна была стоять и
слушать,  что  он  говорил  мне,  сверху оглядывая меня. Разговор наш был не
долог,  ему  негде было сесть подле меня, и он, верно, почувствовал, что мне
очень  неловко с ним. Разговор был о прошлом бале, о том, где я живу лето, и
т.  д.  Отходя  от  меня, он изъявил желание познакомиться с моим мужем, и я
видела,  как  они  сошлись  и  говорили  на другом конце залы. Принц, верно,
что-нибудь  сказал  обо  мне,  потому что в середине разговора он, улыбаясь,
оглянулся в нашу сторону. 
     Муж  вдруг вспыхнул, низко поклонился и первый отошел от принца. Я тоже
покраснела,  мне  стыдно  стало  за  то понятие, которое должен был получить
принц  обо  мне  и  особенно  о  муже.  Мне показалось, что все заметили мою
неловкую  застенчивость  в  то время, как я говорила с принцем, заметили его
странный  поступок; Бог знает, как они могли объяснить это; уж и не знают ли
они  нашего  разговора  с  мужем?  Кузина  довезла  меня домой, и дорогой мы
разговорились  с  ней  о  муже.  Я не утерпела и рассказала ей всё, что было
между  нами по случаю этого несчастного раута. Она успокоивала меня, говоря,
что  это ничего незначащая, очень обыкновенная размолвка, которая не оставит
никаких  следов;  объяснила  мне  с своей точки зрения характер мужа, нашла,
что  он  очень  несообщителен  и  горд  стал;  я  согласилась  с  ней, и мне
показалось, что я спокойнее и лучше сама теперь стала понимать его. 
     Но  потом,  когда  мы  остались  вдвоем  с  мужем,  этот суд о нем, как
преступление,  лежал  у  меня  на совести, и я почувствовала, что еще больше
сделалась пропасть, теперь отделявшая нас друг от друга. 


VIII


     С  этого дня совершенно изменилась наша жизнь и наши отношения. Нам уже
не  так  хорошо было наедине, как прежде. Были вопросы, которые мы обходили,
и  при  третьем  лице  нам легче говорилось, чем с глазу на глаз. Как только
речь  заходила о жизни в деревне или о бале, у нас как будто мальчики бегали
в  глазах,  и  неловко  было  смотреть  друг  на  друга.  Как  будто  мы оба
чувствовали,  в  каком  месте  была  пропасть,  отделявшая  нас,  и  боялись
подходить  к  ней.  Я  была  убеждена,  что он горд и вспыльчив, и надо быть
осторожнее,  чтобы  не  задевать  его слабости. Он был уверен, что я не могу
жить  без  света,  что  деревня  не  по  мне,  и  что  надо покоряться этому
несчастному  вкусу. И мы оба избегали прямых разговоров об этих предметах, и
оба  ложно  судили  друг  друга.  Мы уже давно перестали быть друг для друга
совершеннейшими  людьми в мире, а делали сравнения с другими и втайне судили
один  другого.  Я  сделалась  нездорова  перед отъездом, и вместо деревни мы
переехали  на  дачу, откуда муж один поехал к матери. Когда он уезжал, я уже
достаточно  оправилась,  чтоб  ехать  с ним, но он уговаривал меня остаться,
как  будто  боясь  за  мое  здоровье. Я чувствовала, что он боялся не за мое
здоровье,  а  за то, что нам нехорошо будет в деревне; я не очень настаивала
и  осталась.  Без  него  мне  было  пусто,  одиноко,  но когда он приехал, я
увидала,  что и он уже не прибавлял к моей жизни того, что прибавлял прежде.
Прежние  наши  отношения,  когда,  бывало,  всякая  непереданная  ему мысль,
впечатление,  как  преступление,  тяготили  меня, когда всякий его поступок,
слово  казались  мне  образцом  совершенства,  когда нам от радости смеяться
чему-то  хотелось,  глядя друг на друга, эти отношения так незаметно перешли
в  другие,  что мы и не хватились, как их не стало. У каждого из нас явились
свои  отдельные интересы, заботы, которые мы уже не пытались сделать общими.
Нас  даже  перестало  смущать  то, что у каждого есть свой отдельный, чуждый
для  другого  мир.  Мы  привыкли  к  этой  мысли,  и через год мальчики даже
перестали  бегать  в  глазах;  когда  мы  смотрели  друг  на  друга. Исчезли
совершенно   его   припадки   веселия   со  мной,  ребячество,  исчезло  его
всепрощение  и равнодушие ко всему, прежде возмущавшие меня, не стало больше
этого  глубокого  взгляда,  который  прежде  смущал и радовал меня, не стало
молитв,  восторгов  вместе,  мы  даже  не часто виделись, он был постоянно в
разъездах  и  не  боялся,  не  жалел оставлять меня одну; я была постоянно в
свете, где мне не нужно было его. 
     Сцен  и размолвок больше не бывало между нами, я старалась угодить ему,
он исполнял все мои желания, и мы будто любили друг друга. 
     Когда  мы  оставались  одни, что случалось редко, я не испытывала с ним
ни  радости,  ни  волнения,  ни  замешательства,  как  будто  я сама с собой
оставалась.  Я  знала  очень  хорошо,  что  это был муж мой, не какой-нибудь
новый,  неизвестный человек, а хороший человек, - муж мой, которого я знала,
как  самое  себя. Я была уверена, что знала всё, что он сделает, что скажет,
как  посмотрит;  и  ежели он делал или смотрел не так, как я ожидала, то мне
уже  казалось,  что  это он ошибся. Я ничего не ждала от него. Одним словом,
это  был  мой  муж и больше ничего. Мне казалось, что это так и должно быть,
что  не  бывает  других  и между нами даже не было никогда других отношений.
Когда  он уезжал, особенно первое время, мне становилось одиноко, страшно, я
без  него  чувствовала  сильнее  значение  для  меня  его  опоры;  когда  он
приезжал,  я бросалась ему на шею от радости, хотя через два часа совершенно
забывала  эту  радость,  и  нечего  мне было говорить с ним. Только в минуты
тихой,  умеренной  нежности,  которые  бывали  между нами, мне казалось, что
что-то  не то, что что-то больно мне в сердце, и в его глазах, мне казалось,
я  читала  то  же. Мне чувствовалась эта граница нежности, за которую теперь
он  как  будто  не  хотел,  а  я не могла переходить. Иногда мне это грустно
было,  но  некогда  было  задумываться  над чем бы то ни было, и я старалась
забыть  эту  грусть  неясно  чувствуемой  перемены  в  развлечениях, которые
постоянно  готовы были мне. Светская жизнь, сначала отуманившая меня блеском
и  лестью  самолюбию,  скоро  завладела  вполне моими наклонностями, вошла в
привычки,  наложила на меня свои оковы и заняла в душе всё то место, которое
было  готово  для  чувства.  Я никогда уже не оставалась одна сама с собой и
боялась  вдумываться  в  свое положение. Всё время мое от позднего утра и до
поздней  ночи  было  занято  и  принадлежало  не  мне,  даже  ежели  бы я не
выезжала.  Мне это было уже не весело и не скучно, а казалось, что так, а не
иначе всегда должно было быть. 
     Так  прошло три года, во время которых отношения наши оставались те же,
как  будто  остановились,  застыли и не могли сделаться ни хуже, ни лучше. В
эти  три года в нашей семейной жизни случились два важные события, но оба не
изменили  моей  жизни.  Это  были  рождение  моего  первого ребенка и смерть
Татьяны  Семеновны.  Первое время материнское чувство с такою силой охватило
меня  и  такой  неожиданный  восторг  произвело  во мне, что я думала, новая
жизнь  начнется для меня; но через два месяца, когда я снова стала выезжать,
чувство  это,  уменьшаясь  и  уменьшаясь,  перешло  в  привычку  и  холодное
исполнение  долга.  Муж,  напротив, со времени рождения нашего первого сына,
стал  прежним,  кротким,  спокойным  домоседом  и  прежнюю  свою  нежность и
веселье  перенес  на  ребенка.  Часто,  когда  я  в бальном платье входила в
детскую,  чтобы  на ночь перекрестить ребенка, и заставала мужа в детской, я
замечала  как бы укоризненный и строго внимательный взгляд его, устремленный
на  меня,  и мне становилось совестно. Я вдруг ужасалась своего равнодушия к
ребенку  и  спрашивала себя: "Неужели я хуже других женщин? Но что ж делать?
-  думала  я,  -  я  люблю  сына,  но не могу же сидеть с ним целые дни, мне
скучно;  а  притворяться  я  ни за что не стану". Смерть его матери была для
него  большим  горем;  ему  тяжело  было,  как  он говорил, после нее жить в
Никольском,  а  хотя  мне  и жалко было ее, и я сочувствовала горю мужа, мне
было  теперь  приятнее  и  спокойнее  в деревне. Все эти три года мы провели
большею  частью  в городе, в деревню я ездила только раз на два месяца, и на
третий год мы поехали за границу. 
     Мы проживали лето на водах. 
     Мне  было  тогда  двадцать  один  год, состояние наше, я думала, было в
цветущем  положении, от семейной жизни я не требовала ничего сверх того, что
она  мне  давала; все, кого я знала, мне казалось, любили меня; здоровье мое
было  хорошо,  туалеты мои были лучшие на водах, я знала, что я была хороша,
погода  была  прекрасна,  какая-то  атмосфера  красоты  и изящества окружала
меня,  и  мне  было  очень  весело.  Я  не  так  была  весела,  как бывала в
Никольском,  когда  я  чувствовала,  что  я  счастлива  сама  в  себе, что я
счастлива  потому,  что  заслужила  это  счастье, что счастье мое велико, но
должно  быть  еще  больше,  что  всё  хочется  еще и еще счастья. Тогда было
другое;  но  и  в это лето мне было хорошо. Мне ничего не хотелось, я ничего
не  надеялась,  ничего  не боялась, и жизнь моя, казалось мне, была полна, и
на  совести,  казалось, было покойно. Из числа всей молодежи этого сезона не
было  ни  одного  человека,  которого бы я чем-нибудь отличала от других или
даже  от старого князя К., нашего посланника, который ухаживал за мной. Один
был  молодой,  другой  старый,  один  белокурый Англичанин, другой Француз с
бородкой,  все  они мне были равны, но все они были мне необходимы. Это были
всё  одинаково  безразличные  лица,  составлявшие радостную атмосферу жизни,
окружавшую  меня.  Один  только из них, итальянский маркиз Д., больше других
обратил  мое внимание своею смелостью в выражении восхищения передо мною. Он
не  пропускал никакого случая быть со мною, танцовать, ездить верхом, быть в
казино  и  т.  д.,  и  говорить  мне,  что я хороша. Несколько раз я из окон
видела  его  около  нашего  дома,  и часто неприятный пристальный взгляд его
блестящих  глаз  заставлял меня краснеть и оглядываться. Он был молод, хорош
собой,  элегантен  и, главное, улыбкой и выражением лба похож на моего мужа,
хотя  и  гораздо  лучше его. Он поражал меня этим сходством, хотя в общем, в
губах,  во  взгляде, в длинном подбородке, вместо прелести выражения доброты
и  идеального спокойствия моего мужа, у него было что-то грубое, животное. Я
полагала  тогда,  что  он  страстно  любит  меня, и с гордым соболезнованием
иногда  думала  о  нем.  Я  иногда хотела успокоить его, перевести его в тон
полудружеской  тихой  доверенности, но он резко отклонял от себя эти попытки
и  продолжал  неприятно  смущать меня своею невыражавшеюся, но всякую минуту
готовою  выразиться  страстью.  Хотя  и не признаваясь себе, я боялась этого
человека  и  против  воли часто думала о нем. Муж мой был знаком с ним и еще
больше,  чем с другими нашими знакомыми, для которых он был только муж своей
жены,  держал  себя  холодно  и высокомерно. К концу сезона я заболела и две
недели  не  выходила  из  дома.  Когда  я  в  первый раз после болезни вышла
вечером  на  музыку,  я  узнала,  что  без  меня  приехала давно ожидаемая и
известная  своею красотой леди С. Около меня составился круг, меня встретили
радостно,  но еще лучше круг составлен был около приезжей львицы. Все вокруг
меня   говорили   только   про   нее  и  ее  красоту.  Мне  показали  ее,  и
действительно,    она   была   прелестна,   но   меня   неприятно   поразило
самодовольство  ее  лица,  и  я сказала это. Мне этот день показалось скучно
всё,  что  прежде было так весело. На другой день леди С. устроила поездку в
замок,  от  которой  я  отказалась.  Почти  никто  не остался со мной, и всё
окончательно  переменилось  в  моих глазах. Всё и все мне показались глупы и
скучны,  мне хотелось плакать, скорей кончить курс и ехать назад в Россию. В
душе  у  меня было какое-то нехорошее чувство, но я еще себе не признавалась
в  нем.  Я  сказалась  слабою  и  перестала показываться в большом обществе,
только  утром выходила изредка одна пить воды или с Л. М., русскою знакомой,
ездила  в окрестности. Мужа не было в это время; он поехал на несколько дней
в  Гейдельберг,  ожидая  конца  моего  курса, чтоб ехать в Россию, и изредка
приезжал ко мне. 
     Однажды  леди  С.  увлекла  всё  общество  на охоту, а мы с Л. М. после
обеда  поехали  в  замок.  Покуда мы шагом въезжали в коляске по извилистому
шоссе  между  вековыми каштанами, сквозь которые дальше и дальше открывались
эти  хорошенькие  элегантные  баденские  окрестности,  освещенные заходящими
лучами  солнца,  мы  разговорились  серьезно, как мы не говорили никогда. Л.
М.,  которую  уже  я  давно  знала,  в  первый  раз представилась мне теперь
хорошею,  умною  женщиною,  с которою можно говорить всё и с которою приятно
быть  другом.  Мы  говорили про семью, детей, про пустоту здешней жизни, нам
захотелось  в  Россию,  в  деревню,  и  как-то  грустно  и хорошо стало. Под
влиянием  этого  же  серьезного  чувства  мы  вошли  в  замок. В стенах было
тенисто,  свежо, вверху по развалинам играло солнце, слышны были чьи-то шаги
и  голоса.  Из  двери, как в раме, виднелась эта прелестная, но холодная для
нас,  Русских,  баденская  картина.  Мы  сели  отдохнуть и молча смотрели на
заходящее  солнце.  Голоса  послышались  явственнее,  и  мне показалось, что
назвали  мою  фамилию.  Я  стала прислушиваться и невольно расслышала каждое
слово.  Голоса  были  знакомые;  это  был маркиз Д. и Француз, его приятель,
которого  я  тоже  знала.  Они  говорили  про  меня  и  про  леди С. Француз
сравнивал  меня  и  ее и разбирал красоту той и другой. Он не говорил ничего
оскорбительного,  но  у  меня кровь прилила к сердцу, когда я расслышала его
слова.  Он подробно объяснял, что было хорошего во мне и что хорошего в леди
С.  У меня уж был ребенок, а леди С. было девятнадцать лет, у меня коса была
лучше,  но  зато  у  леди  стан был грациознее, леди большая дама, тогда как
"ваша,  сказал он, так себе, одна из этих маленьких русских княгинь, которые
так  часто  начинают  появляться  здесь."  Он  заключил тем, что я прекрасно
делаю,  не  пытаясь  бороться  с  леди С., и что я окончательно похоронена в
Бадене. 
     - Мне ее жаль. 
     -  Ежели  только  она  не  захочет  утешиться  с  вами, - прибавил он с
веселым и жестоким смехом. 
     -  Ежели  она  уедет,  я  поеду  за  ней,  -  грубо  проговорил голос с
итальянским акцентом. 
     - Счастливый смертный ! он еще может любить ! - засмеялся Француз. 
     -  Любить!  - сказал голос и помолчал. - Я не могу не любить! без этого
нет  жизни.  -  Делать  роман  из жизни одно, что есть хорошего. И мой роман
никогда не останавливается в середине, и этот я доведу до конца. 
     -  Bonne  chance,  mon  ami,  *[Желаю  успеха,  друг  мой] - проговорил
Француз.  Дальше  уже  мы  не  слыхали, потому что они зашли за угол, и мы с
другой  стороны  услыхали  их шаги. Они сходили с лестницы и через несколько
минут  вышли  из боковой двери и весьма удивились, увидав нас. Я покраснела,
когда  маркиз  Д.  подошел  ко  мне,  и  мне страшно стало, когда, выходя из
замка,  он  подал мне руку. Я не могла отказаться, и мы сзади Л. М., которая
шла  с  его  другом,  пошли к коляске. Я была оскорблена тем, что сказал про
меня  Француз,  хотя  втайне  сознавала, что он только назвал то, что я сама
чувствовала;  но  слова  маркиза  удивили  и возмутили меня своею грубостью.
Меня  мучила мысль, что я слышала его слова, и, несмотря на то, он не боится
меня.  Мне  гадко  было  чувствовать  его так близко от себя; и, не глядя на
него,  не  отвечая  ему и стараясь держать руку так, чтобы не слыхать его, я
торопливо  шла  за  Л.  М.  и  Французом. Маркиз говорил что-то о прекрасном
виде,  о  неожиданном  счастии  встретить меня и еще что-то, но я не слушала
его.  Я  думала  в  это время о муже, о сыне, о России; чего-то мне совестно
было,  чего-то  жалко, чего-то хотелось, и я торопилась скорей домой, в свою
одинокую  комнату  в  Hôtel de Bade, чтобы на просторе обдумать всё то,
что  только  сейчас  поднялось  у меня в душе. Но Л. М. шла тихо, до коляски
было  еще  далеко,  и  мой кавалер, мне показалось, упорно уменьшал шаг, как
будто  пытаясь  останавливать меня. "Не может быть!" подумала я и решительно
пошла  скорее.  Но  положительно он удерживал меня и даже прижимал мою руку.
Л.  М.  завернула  за  угол  дороги,  и  мы  были совершенно одни. Мне стало
страшно. 
     -  Извините,  - сказала я холодно и хотела высвободить руку, но кружево
рукава  зацепилось  за  его  пуговицу.  Он,  пригнувшись ко мне грудью, стал
отстегивать  его, и его пальцы без перчатки тронули мою руку. Какое-то новое
мне  чувство  не  то  ужаса,  не  то  удовольствия морозом пробежало по моей
спине.  Я  взглянула  на  него  с  тем, чтобы холодным взглядом выразить всё
презрение,  которое  я  к  нему  чувствую;  но  взгляд мой выразил не то, он
выразил  испуг  и  волнение.  Его горящие, влажные глаза, подле самого моего
лица,  страстно  смотрели  на  меня,  на мою шею, на мою грудь, его обе руки
перебирали   мою  руку  выше  кисти,  его  открытые  губы  говорили  что-то,
говорили,  что он меня любит, что я всё для него, и губы эти приближались ко
мне,  и руки крепче сжимали мои и жгли меня. Огонь пробегал по моим жилам, в
глазах  темнело,  я  дрожала,  и  слова,  которыми  я хотела остановить его,
пересыхали  в моем горле. Вдруг я почувствовала поцелуй на своей щеке и, вся
дрожа  и  холодея,  остановилась и смотрела на него. Не в силах ни говорить,
ни  двигаться,  я,  ужасаясь, ожидала и желала чего-то. Всё это продолжалось
одно  мгновение.  Но это мгновение было ужасно! Я так видела его всего в это
мгновение.   Так   понятно  мне  было  его  лицо:  этот  видневшийся  из-под
соломенной  шляпы  крутой  низкий  лоб,  похожий  на  лоб  моего  мужа, этот
красивый  прямой  нос  с раздутыми ноздрями, эти длинные остро-припомаженные
усы  и  бородка,  эти  гладко выбритые щеки и загорелая шея. Я ненавидела, я
боялась  его,  такой чужой он был мне; но в эту минуту так сильно отзывались
во   мне  волнение  и  страсть  этого  ненавистного,  чужого  человека!  Так
непреодолимо  хотелось  мне отдаться поцелуям этого грубого и красивого рта,
объятиям  этих  белых  рук  с  тонкими  жилами и с перстнями на пальцах. Так
тянуло  меня  броситься  очертя  голову  в  открывшуюся вдруг, притягивающую
бездну запрещенных наслаждений... 
     "Я  так  несчастна,  -  думала  я,  -  пускай  же  еще  больше и больше
несчастий собирается на мою голову". 
     Он  обнял  меня  одною рукой и наклонился к моему лицу. "Пускай, пускай
еще и еще накопляется стыд и грех на мою голову". 
     -  Je vous aime, *[Я люблю вас] - прошептал он голосом, который был так
похож  на  голос  моего  мужа.  Мой муж и ребенок вспомнились мне, как давно
бывшие  дорогие  существа,  с  которыми  у  меня всё кончено. Но вдруг в это
время  из-за  поворота  послышался  голос  Л.  М.,  которая  звала  меня.  Я
опомнилась,  вырвала  свою руку и, не глядя на него, почти побежала за Л. М.
Мы  сели  в  коляску,  и  я  тут  только  взглянула на него. Он снял шляпу и
спросил  что-то,  улыбаясь.  Он  не  понимал  того  невыразимого отвращения,
которое я испытывала к нему в эту минуту. 
     Жизнь  моя  показалась  мне  так  несчастна,  будущее  так  безнадежно,
прошедшее  так  черно! Л. М. говорила со мной, но я не понимала ее слов. Мне
казалось,   что  она  говорит  со  мной  только  из  жалости,  чтобы  скрыть
презрение,  которое  я  возбуждаю  в ней. Во всяком слове, во всяком взгляде
мне  чудилось это презрение и оскорбительная жалость. Поцелуй стыдом жег мне
щеку,  и  мысль о муже и ребенке была мне невыносима. Оставшись одна в своей
комнате,  я  надеялась обдумать свое положение, но мне страшно было одной. Я
не  допила  чаю,  который  мне  подали,  и, сама не зная зачем, с горячечной
поспешностью  стала  тотчас же собираться с вечерним поездом в Гейдельберг к
мужу. 
     Когда  мы  сели  с  девушкой в пустой вагон, машина тронулась, и свежий
воздух  пахнул на меня в окно, я стала опоминаться и яснее представлять себе
свое  прошедшее  и  будущее. Вся моя замужняя жизнь со дня переезда нашего в
Петербург  вдруг  представилась  мне  в  новом  свете  и укором легла мне на
совесть.  Я  в  первый  раз живо вспомнила наше первое время в деревне, наши
планы,  в  первый  раз мне пришел в голову вопрос: какие же были его радости
во  всё  это время? И я почувствовала себя виноватою перед ним. "Но зачем он
не  остановил  меня,  зачем лицемерил передо мной, зачем избегал объяснений,
зачем  оскорбил? - спрашивала я себя. - Зачем не употребил свою власть любви
надо  мной?  Или  он  не  любил  меня?" Но как бы он ни был виноват, поцелуй
чужого  человека  вот тут стоял на моей щеке, и я чувствовала его. Чем ближе
и  ближе  я  подъезжала  к  Гейдельбергу,  тем  яснее  воображала мужа и тем
страшнее  мне  становилось  предстоящее свидание. "Я всё, всё скажу ему, всё
выплачу  перед ним слезами раскаяния, - думала я, - и он простит меня". Но я
сама  не  знала,  что  такое  "всё"  я  скажу  ему, и сама не верила, что он
простит меня. 
     Но  только что я вошла в комнату к мужу и увидела его спокойное, хотя и
удивленное  лицо,  я  почувствовала,  что мне нечего было говорить ему, не в
чем  признаваться  и  не  в  чем  просить его прощения. Невысказанное горе и
раскаяние должны были оставаться во мне. 
     -  Как это ты вздумала? - сказал он: - а я завтра хотел к тебе ехать. -
Но,  всмотревшись  ближе в мое лицо, он как будто испугался. - Что ты? что с
тобой? - проговорил он. 
     -  Ничего, - отвечала я, едва удерживаясь от слез. - Я совсем приехала.
Поедем хоть завтра домой в Россию. 
     Он довольно долго молча и внимательно посмотрел на меня. 
     - Да расскажи же, что с тобой случилось? - сказал он. 
     Я  невольно  покраснела и опустила глаза. В глазах его блеснуло чувство
оскорбления  и  гнева.  Я  испугалась  мыслей, которые могли придти ему, и с
силой притворства, которой я сама не ожидала в себе, я сказала: 
     -  Ничего  не случилось, просто скучно и грустно стало одной, и я много
думала  о  нашей жизни и о тебе. Уж так давно я виновата перед тобой! За что
ты  ездишь  со  мной  туда,  куда тебе не хочется? Давно уж я виновата перед
тобой,  -  повторила  я,  и опять слезы мне навернулись на глаза. - Поедем в
деревню и навсегда. 
     -  Ах!  мой  друг, уволь от чувствительных сцен, - сказал он холодно: -
что  ты  в  деревню  хочешь, это прекрасно, потому что и денег у нас мало; а
что  навсегда,  то  это мечта. Я знаю, что ты не уживешь. А вот чаю напейся,
это лучше будет, - заключил он вставая, чтобы позвонить человека. 
     Мне  представлялось  всё,  что  он  мог думать обо мне, и я оскорбилась
теми  страшными  мыслями,  которые  приписывала ему, встретив неверный и как
будто  пристыженный  взгляд,  устремленный  на  меня.  Нет! он не хочет и не
может  понять  меня!  Я  сказала,  что  пойду посмотреть ребенка, и вышла от
него. Мне хотелось быть одной и плакать, плакать, плакать... 


IX

     Давно  нетопленный  пустой  никольский  дом снова ожил, но не ожило то,
что  жило  в  нем.  Мамаши уже не было, и мы одни были друг против друга. Но
теперь  нам  не только не нужно было одиночество, оно уже стесняло нас. Зима
прошла  тем хуже для меня, что я была больна и оправилась только после родов
второго   моего   сына.   Отношения   наши  с  мужем  продолжали  быть  тоже
холодно-дружелюбные,  как  и  во  время  нашей городской жизни, но в деревне
каждая  половица,  каждая  стена,  диван  напоминали  мне то, чем он был для
меня,  и  то,  что  я утратила. Как будто непрощенная обида была между нами,
как  будто  он  наказывал  меня  за  что-то  и  делал  вид,  что сам того не
замечает.  Просить  прощения  было не за что, просить помилования не отчего:
он  наказывал  меня  только  тем,  что не отдавал мне всего себя, всей своей
души,  как  прежде;  но и никому и ничему он не отдавал ее, как будто у него
ее  уже  не  было. Иногда мне приходило в голову, что он притворяется только
таким,  чтобы  мучить  меня,  а  что  в  нем  еще  живо прежнее чувство, и я
старалась  вызвать  его.  Но  он всякий раз как будто избегал откровенности,
как  будто  подозревал  меня  в  притворстве  и боялся, как смешного, всякой
чувствительности.  Взгляд  и  тон  его  говорили: всё знаю, всё знаю, нечего
говорить,  всё,  что ты хочешь сказать, и то знаю. Знаю и то, что ты скажешь
одно,   а  сделаешь  другое.  Сначала  я  оскорблялась  этим  страхом  перед
откровенностью,   но   потом   привыкла   к   мысли   о   том,  что  это  не
неоткровенность,  а  отсутствие  потребности в откровенности. У меня язык не
повернулся  бы  теперь вдруг сказать ему, что я люблю его, или попросить его
прочесть  молитвы  со мной, или позвать его слушать, как я играю. Между нами
чувствовались  уже известные условия приличия. Мы жили каждый порознь. Он со
своими  занятиями,  в  которых  мне  не  нужно  было  и  не  хотелось теперь
участвовать,  я  с  своею  праздностию,  которая не оскорбляла и не печалила
его, как прежде. Дети еще были слишком малы и не могли еще соединять нас. 
     Но  пришла  весна,  Катя  с Соней приехали на лето в деревню, дом наш в
Никольском  стали  перестраивать,  мы  переехали  в  Покровское.  Тот же был
старый  Покровский  дом с своею террасой, с сдвижным столом и фортепиянами в
светлой  зале и моею бывшею комнатой с белыми занавесками и моими, как будто
забытыми  там,  девичьими  мечтами.  В этой комнатке были две кроватки, одна
бывшая  моя,  в которой я по вечерам крестила раскидавшегося пухлого Кокошу,
а   другая   маленькая,  в  которой  из  пеленок  выглядывало  личико  Вани.
Перекрестив  их,  я часто останавливалась посередине тихой комнатки, и вдруг
изо  всех  углов,  от стен, от занавесок поднимались старые, забытые молодые
видения.  Начинали  петь  старые голоса девические песни. И где эти видения?
где  эти  милые, сладкие песни? Сбылось всё то, чего я едва смела надеяться.
Неясные,  сливающиеся  мечты  стали  действительностию;  а  действительность
стала  тяжелою, трудною и безрадостною жизнию. А всё то же: тот же сад виден
в  окно,  та же площадка, та же дорожка, та же скамейка вон там над оврагом,
те  же  соловьиные песни несутся от пруда, те же сирени во всем цвету, и тот
же  месяц стоит над домом; а всё так страшно, так невозможно изменилось! Так
холодно  всё  то,  что  могло  быть  так  дорого  и  близко! Так же, как и в
старину,  мы тихо вдвоем, сидя в гостиной, говорим с Катей, и говорим о нем.
Но  Катя  сморщилась,  пожелтела, глаза ее не блестят радостию и надеждой, а
выражают  сочувствующую грусть и сожаление. Мы не восхищаемся им по-старому,
мы  судим  его,  мы  не  удивляемся,  зачем  и за что мы так счастливы, и не
по-старому  всему  свету  хотим  рассказать  то,  что  мы  думаем;  мы,  как
заговорщицы,  шепчем  друг с другом и сотый раз спрашиваем друг друга, зачем
всё  так  грустно переменилось? И он всё тот же, только глубже морщина между
его  бровей,  больше  седых  волос  в  его  висках, но глубокий внимательный
взгляд  постоянно  заволочен  от меня тучей. Всё та же и я, но нет во мне ни
любви,  ни желания любви. Нет потребности труда, нет довольства собой. И так
далеки  и  невозможны  мне  кажутся  прежние  религиозные восторги и прежняя
любовь  к  нему,  прежняя  полнота  жизни.  Я  не поняла бы теперь того, что
прежде  мне казалось так ясно и справедливо: счастие жить для другого. Зачем
для другого? когда и для себя жить не хочется? 
     Я   совершенно  бросила  музыку  с  тех  самых  пор,  как  переехала  в
Петербург; но теперь старое фортепияно, старые ноты снова приохотили меня. 
     Один  день мне нездоровилось, я осталась одна дома; Катя и Соня поехали
с  ним вместе в Никольское смотреть новую постройку. Чайный стол был накрыт,
я  сошла  вниз  и, ожидая их, села за фортепияно. Я открыла сонату quasi una
fantasia  *[в форме фантазии] и стала играть ее. Никого не видно и не слышно
было,  окна  были  открыты  в  сад;  и знакомые, грустно торжественные звуки
раздавались  в  комнате. Я кончила первую часть и совершенно бессознательно,
по  старой  привычке,  оглянулась  в тот угол, в котором он сиживал, бывало,
слушая  меня.  Но его не было; стул, давно не сдвинутый, стоял в своем углу;
а  в  окно  виднелся  куст  сирени  на  светлом  закате,  и  свежесть вечера
вливалась  в  открытые  окна.  Я  облокотилась  на фортепияно обеими руками,
закрыла  ими  лицо  и  задумалась.  Я  долго  сидела  так, с болью вспоминая
старое,  невозвратимое  и  робко  придумывая новое. Но впереди как будто уже
ничего  не  было,  как  будто  я ничего не желала и не надеялась. "Неужели я
отжила!"  подумала  я,  с  ужасом  приподняла  голову  и,  чтобы забыть и не
думать,  опять стала играть, и всё то же andante. "Боже мой! - подумала я, -
прости  меня, ежели я виновата, или возврати мне всё, что было так прекрасно
в  моей  душе,  или  научи,  что мне делать? как мне жить теперь?" Шум колес
послышался  по  траве, и перед крыльцом, и на террасе послышались осторожные
знакомые  шаги  и затихли. Но уже не прежнее чувство отозвалось на звук этих
знакомых  шагов. Когда я окончила, шаги послышались за мною, и рука легла на
мое плечо. 
     - Какая ты умница, что сыграла эту сонату, - сказал он. 
     Я молчала. 
     - Ты не пила чай? 
     Я  отрицательно  покачала  головой  и не оглядывалась на него, чтобы не
выдать следов волнения, оставшихся на моем лице. 
     -  Они  сейчас  приедут; лошадь зашалила, и они сошли пешком от большой
дороги, сказал он. 
     -  Подождем  их,  -  сказала  я  и  вышла на террасу, надеясь, что и он
пойдет  за  мною;  но  он  спросил  про  детей  и  пошел  к  ним.  Опять его
присутствие,  его  простой,  добрый  голос  разуверил меня в том, что что-то
утрачено  мною. Чего же еще желать? Он добр, кроток, он хороший муж, хороший
отец,  я  сама не знаю, чего еще недостает мне. Я вышла на балкон и села под
полотно  террасы  на  ту  самую  скамейку, на которой я сидела в день нашего
объяснения.  Уж  солнце  зашло, начинало смеркаться, и весенняя темная тучка
висела  над домом и садом, только из-за деревьев виднелся чистый край неба с
потухавшею  зарей  и  только  что вспыхнувшею вечернею звездочкой. Надо всем
стояла  тень  легкой  тучки,  и  всё  ждало  тихого весеннего дождика. Ветер
замер,  ни  один лист, ни одна травка не шевелилась, запах сирени и черемухи
так  сильно,  как  будто  весь  воздух  цвел,  стоял  в  саду и на террасе и
наплывами  то вдруг ослабевал, то усиливался, так что хотелось закрыть глаза
и  ничего  не  видеть,  не  слышать, кроме этого сладкого запаха. Георгины и
кусты  розанов  еще  без  цвета,  неподвижно вытянувшись на своей вскопанной
черной  рабатке,  как будто медленно росли вверх по своим белым обструганным
подставкам;  лягушки  изо  всех  сил,  как  будто  напоследках перед дождем,
который  их  загонит  в  воду,  дружно и пронзительно трещали из-под оврага.
Один  какой-то  тонкий  непрерывный  водяной  звук  стоял  над  этим криком.
Соловьи  перекликались  вперемежку, и слышно было, как тревожно перелетали с
места  на  место.  Опять  нынешнюю  весну  один соловей пытался поселиться в
кусте  под  окном, и, когда я вышла, слышала, как он переместился за аллею и
оттуда  щелкнул  один раз и затих, тоже ожидая. Напрасно я себя успокаивала:
я и ждала и жалела чего-то. Он вернулся сверху и сел подле меня. 
     - Кажется, помочит наших, - сказал он. 
     -  Да,  -  проговорила  я, и мы оба долго молчали. А туча без ветра все
опускалась  ниже  и  ниже;  всё  становилось  тише, пахучее и неподвижнее, и
вдруг  капля  упала  и  как  будто подпрыгнула на парусинном навесе террасы,
другая  разбилась  на  щебне дорожки; по лопуху шлепнуло, и закапал крупный,
свежий,  усиливающийся  дождик.  Соловьи  и  лягушки  совсем затихли, только
тонкий  водяной  звук,  хотя  и  казался  дальше из-за дождя, но всё стоял в
воздухе,  и какая то птица, должно быть забившись в сухие листья недалеко от
террасы,  равномерно  выводила  свои две однообразные ноты. Он встал и хотел
уйдти. 
     - Куда ты? - спросила я, удерживая его. - Здесь так хорошо. 
     - Послать зонтик и калоши надо, - отвечал он. 
     - Не нужно, сейчас пройдет. 
     Он  согласился  со  мной,  и  мы  вместе  остались  у  перил террасы. Я
оперлась  рукою  на  склизкую  мокрую перекладину и выставила голову. Свежий
дождик  неровно кропил мне волосы и шею. Тучка, светлея и редея, проливалась
над  нами; ровный звук дождя заменился редкими каплями, падавшими сверху и с
листьев.  Опять  внизу  затрещали  лягушки, опять встрепенулись соловьи и из
мокрых  кустов  стали  отзываться  то  с  той,  то  с  другой  стороны.  Всё
просветлело перед нами. 
     -  Как  хорошо! - проговорил он, присаживаясь на перилы и рукой проводя
по моим мокрым волосам. 
     Эта  простая  ласка,  как  упрек, подействовала на меня, мне захотелось
плакать. 
     -  И  чего еще нужно человеку? - сказал он. - Я теперь так доволен, что
мне ничего не нужно, совершенно счастлив! 
     "Не  так  ты говорил мне когда-то про свое счастье, - подумала я. - Как
ни  велико  оно было, ты говорил, что всё еще и еще чего-то хотелось тебе. А
теперь  ты  спокоен  и  доволен, когда у меня в душе как будто невысказанное
раскаяние и невыплаканные слезы". 
     -  И  мне  хорошо, - сказала я, - но грустно именно оттого, что всё так
хорошо  передо  мной.  Во  мне так несвязно, неполно, всё хочется чего-то; а
тут  так  прекрасно  и  спокойно. Неужели и у тебя не примешивается какая-то
тоска  к  наслаждению  природой,  как  будто хочется чего-то невозможного, и
жаль чего-то прошедшего. 
     Он принял руку с моей головы и помолчал немного. 
     -  Да,  прежде  и со мной это бывало, особенно весной, - сказал он, как
будто  припоминая.  -  И  я тоже ночи просиживал, желая и надеясь, и хорошие
ночи!..  Но  тогда  всё  было  впереди,  а  теперь  всё сзади; теперь с меня
довольно  того, что есть, и мне славно, - заключил он так уверенно небрежно,
что,  как  мне  ни  больно  было слышать это, мне поверилось, что он говорит
правду. 
     - И ничего тебе не хочется? - спросила я. 
     -  Ничего  невозможного,  -  отвечал он, угадывая мое чувство. - Ты вот
мочишь  голову,  -  прибавил  он,  как  ребенка лаская меня, еще раз проводя
рукой  по  моим  волосам,  -  ты  завидуешь и листьям, и траве за то, что их
мочит  дождик,  тебе  бы хотелось быть и травой, и листьями, и дождиком. А я
только радуюсь на них, как на всё на свете, что хорошо, молодо и счастливо. 
     -  И не жаль тебе ничего прошлого? - продолжала я спрашивать, чувствуя,
что всё тяжеле и тяжеле становится у меня на сердце. 
     Он  задумался  и  опять  замолчал.  Я  видела,  что  он  хотел ответить
совершенно искренно. 
     - Нет! - отвечал он коротко. 
     -  Неправда!  неправда!  -  заговорила я, оборачиваясь к нему и глядя в
его глаза. - Ты не жалеешь прошлого? 
     -  Нет!  -  повторил  он  еще  раз, - я благодарен за него, но не жалею
прошлого. 
     -  Но  разве  ты не желал бы воротить его? - сказала я. Он отвернулся и
стал смотреть в сад. 
     -  Не  желаю,  как  не желаю того, чтоб у меня выросли крылья, - сказал
он. - Нельзя! 
     - И не поправляешь ты прошедшего? не упрекаешь себя или меня? 
     - Никогда! Всё было к лучшему! 
     -  Послушай!  -  сказала я, дотрогиваясь до его руки, чтоб он оглянулся
на  меня.  - Послушай, отчего ты никогда не сказал мне, что ты хочешь, чтобы
я  жила  именно  так,  как  ты  хотел, зачем ты давал мне волю, которою я не
умела  пользоваться,  зачем ты перестал учить меня? Ежели бы ты хотел, ежели
бы  ты  иначе  вел  меня,  ничего, ничего бы не было, - сказала я голосом, в
котором  сильней  и сильней выражалась холодная досада и упрек, а не прежняя
любовь. 
     -  Чего бы не было? - сказал он удивленно, оборачиваясь ко мне: - и так
ничего нет. Всё хорошо. Очень хорошо, - прибавил он, улыбаясь. 
     "Неужели  он не понимает, или, еще хуже, не хочет понимать?" - подумала
я, и слезы выступили мне на глаза. 
     -  Не  было  бы  того,  что, ничем не виноватая перед тобой, я наказана
твоим  равнодушием,  презрением  даже,  -  вдруг высказалась я. - Не было бы
того,  что  без  всякой  моей  вины  ты вдруг отнял у меня всё, что мне было
дорого. 
     -  Что  ты,  душа  моя!  -  сказал  он,  как  бы не понимая того, что я
говорила. 
     -  Нет,  дай  мне  договорить... Ты отнял от меня свое доверие, любовь,
уважение  даже;  потому  что  я  не поверю, что ты меня любишь теперь, после
того,  что  было  прежде. Нет, мне надо сразу высказать всё, что давно мучит
меня,  - опять перебила я его. - Разве я виновата в том, что не знала жизни,
а  ты  меня оставил одну отыскивать... Разве я виновата, что теперь, когда я
сама  поняла  то,  что  нужно,  когда я, скоро год, бьюсь, чтобы вернуться к
тебе,  ты  отталкиваешь  меня, как будто не понимая, чего я хочу, и всё так,
что  ни в чем нельзя упрекнуть тебя, а что я и виновата, и несчастна! Да, ты
хочешь  опять  выбросить меня в ту жизнь, которая могла сделать и мое и твое
несчастье. 
     -  Да  чем  же  я  показал тебе это? - с искренним испугом и удивлением
спросил он. 
     -  Не  ты  ли  еще  вчера говорил, да и беспрестанно говоришь, что я не
уживу  здесь,  и  что  нам  опять  на  зиму  надо ехать в Петербург, который
ненавистен  мне?  -  продолжала  я.  -  Чем бы поддержать меня, ты избегаешь
всякой  откровенности,  всякого  искреннего, нежного слова со мной. И потом,
когда я паду совсем, ты будешь упрекать меня и радоваться на мое падение. 
     -  Постой, постой, - сказал он строго и холодно, - это нехорошо, что ты
говоришь  теперь.  Это  только  доказывает,  что ты дурно расположена против
меня, что ты не... 
     -  Что я не люблю тебя? говори! говори! - досказала я, и слезы полились
у меня из глаз. Я села на скамейку и закрыла платком лицо. 
     "Вот  как  он  понял  меня!"  думала  я,  стараясь  удерживать рыдания,
давившие  меня.  "Кончена,  кончена  наша  прежняя любовь", говорил какой-то
голос  в моем сердце. Он не подошел ко мне, не утешил меня. Он был оскорблен
тем, что я сказала. Голос его был спокоен и сух. 
     -  Не  знаю,  в чем ты упрекаешь меня, - начал он, - ежели в том, что я
уже не так любил тебя, как прежде... 
     -  Любил!  -  проговорила  я  в  платок,  и  горькие слезы еще обильнее
полились на него. 
     -  То  в  этом  виновато  время  и  мы  сами.  В  каждой поре есть своя
любовь...  -  Он  помолчал. - И сказать тебе всю правду? ежели уже ты хочешь
откровенности.  Как  в  тот  год, когда я только узнал тебя, я ночи проводил
без  сна,  думая о тебе, и делал сам свою любовь, и любовь эта росла и росла
в  моем  сердце,  так точно и в Петербурге, и за границей, я не спал ужасные
ночи  и  разламывал, разрушал эту любовь, которая мучила меня. Я не разрушил
ее,  а  разрушил только то, что мучило меня, успокоился и всё-таки люблю, но
другою любовью. 
     -  Да,  ты  называешь это любовью, а это мука, - проговорила я. - Зачем
ты  мне позволил жить в свете, ежели он так вреден тебе казался, что ты меня
разлюбил за него? 
     - Не свет, мой друг, - сказал он. 
     -  Зачем  не  употребил ты свою власть, - продолжала я, - не связал, не
убил  меня? Мне бы лучше было теперь, чем лишиться всего, что составляло мое
счастье, мне бы хорошо, не стыдно было. 
     Я опять зарыдала и закрыла лицо. 
     В  это время Катя с Соней, веселые и мокрые, с громким говором и смехом
вошли на террасу; но, увидав нас, затихли и тотчас же вышли. 
     Мы  долго  молчали, когда они ушли; я выплакала свои слезы, и мне стало
легче.  Я  взглянула  на  него.  Он сидел, облокотив голову на руки, и хотел
что-то  сказать  в  ответ  на  мой взгляд, но только тяжело вздохнул и опять
облокотился. 
     Я  подошла  к нему и отвела его руку. Взгляд его задумчиво обратился на
меня. 
     -  Да,  -  заговорил  он, как будто продолжая свои мысли. - Всем нам, а
особенно  вам, женщинам, надо прожить самим весь вздор жизни, для того чтобы
вернуться  к  самой жизни; а другому верить нельзя. Ты еще далеко не прожила
тогда  этот  прелестный  и  милый  вздор, на который я любовался в тебе; и я
оставлял  тебя  выживать  его и чувствовал, что не имел права стеснять тебя,
хотя для меня уже давно прошло время. 
     -  Зачем же ты проживал со мною и давал мне проживать этот вздор, ежели
ты любишь меня? - сказала я. 
     -  Затем,  что  ты  и  хотела  бы, но не могла бы поверить мне; ты сама
должна была узнать, и узнала. 
     - Ты рассуждал, ты рассуждал много, - сказала я. - Ты мало любил. 
     Мы опять помолчали. 
     -  Это  жестоко, что ты сейчас сказала, но это правда, - проговорил он,
вдруг  приподнимаясь  и  начиная  ходить  по  террасе,  -  да, это правда. Я
виноват  был!  -  прибавил он, останавливаясь против меня. - Или я не должен
был вовсе позволить себе любить тебя, или любить проще, да. 
     - Забудем всё, - сказала я робко. 
     -  Нет,  что прошло, то уж не воротится, никогда не воротишь, - и голос
его смягчился, когда он говорил это. 
     -  Всё  вернулось  уже,  - сказала я, на плечо кладя ему руку. Он отвел
мою руку и пожал ее. 
     -  Нет,  я  не  правду  говорил, что не жалею прошлого; нет, я жалею, я
плачу  о  той  прошедшей  любви,  которой уж нет и не может быть больше. Кто
"виноват  в  этом? не знаю. Осталась любовь, но не та, осталось ее место, но
она  вся  выболела,  нет  уж  в ней силы и сочности, остались воспоминания и
благодарность: но... 
     -  Не  говори  так...  -  перебила  я.  -  Опять  пусть  будет всё, как
прежде...  Ведь  может  быть?  да? - спросила я, глядя в его глаза. Но глаза
его были ясны, спокойны и не глубоко смотрели в мои. 
     В  то  время как я говорила, я чувствовала уже, что невозможно то, чего
я  желала  и  о  чем  просила  его. Он улыбнулся спокойною, кроткою, как мне
показалось, старческою улыбкой. 
     -  Как еще ты молода, а как я стар, - сказал он. - Во мне уже нет того,
чего  ты  ищешь;  зачем  обманывать  себя?  -  прибавил он, продолжая так же
улыбаться. 
     Я молча стала подле него, и на душе у меня становилось спокойнее. 
     -  Не будем стараться повторять жизнь, - продолжал он, - не будем лгать
сами  перед  собою.  А  что  нет старых тревог и волнений, и слава Богу! Нам
нечего  искать  и  волноваться.  Мы уж нашли, и на нашу долю выпало довольно
счастия.  Теперь  нам  уж нужно стираться и давать дорогу вот кому, - сказал
он,  указывая  на кормилицу, которая с Ваней подошла и остановилась у дверей
террасы.  -  Так-то, милый друг, - заключил он, пригибая к себе мою голову и
целуя ее. Не любовник, а старый друг целовал меня. 
     А  из  саду  всё сильней и слаще поднималась пахучая свежесть ночи, всё
торжественнее  становились звуки и тишина, и на небе чаще зажигались звезды.
Я  посмотрела  на  него, и мне вдруг стало легко на душе; как будто отняли у
меня  тот  больной  нравственный  нерв,  который  заставлял страдать меня. Я
вдруг  ясно и спокойно поняла, что чувство того времени невозвратимо прошло,
как  и  самое  время,  и  что возвратить его теперь не только невозможно, но
тяжело  и  стеснительно  бы  было. Да и полно, так ли хорошо было это время,
которое  казалось  мне  таким  счастливым?  И  так  давно, давно уже всё это
было!.. 
     -  Однако  пора  чай  пить!  -  сказал  он,  и  мы вместе с ним пошли в
гостиную.  В дверях мне опять встретилась кормилица с Ваней. Я взяла на руки
ребенка,  закрыла  его  оголившиеся  красные  ножонки, прижала его к себе и,
чуть  прикасаясь  губами, поцеловала его. Он как во сне зашевелил ручонкою с
растопыренными  сморщенными  пальцами  и  открыл  мутные глазенки, как будто
отыскивая  или  вспоминая  что-то;  вдруг  эти глазенки остановились на мне,
искра  мысли  блеснула  в  них, пухлые оттопыренные губки стали собираться и
открылись  в улыбку. "Мой, мой, мой!" - подумала я, с счастливым напряженьем
во  всех  членах  прижимая его к груди и с трудом удерживаясь от того, чтобы
не  сделать  ему  больно. И я стала целовать его холодные ножонки, животик и
руки  и чуть обросшую волосами головку. Муж подошел ко мне, я быстро закрыла
лицо ребенка и опять открыла его. 
     -  Иван Сергеич! - проговорил муж, пальцем трогая его под подбородочек.
Но  я  опять быстро закрыла Ивана Сергеича. Никто, кроме меня, не должен был
долго  смотреть  на  него.  Я взглянула на мужа, глаза его смеялись, глядя в
мои,  и  мне  в  первый  раз  после  долгого  времени  легко и радостно было
смотреть в них. 
     С  этого  дня кончился мой роман с мужем; старое чувство стало дорогим,
невозвратимым  воспоминанием,  а  новое  чувство любви к детям и к отцу моих
детей  положило  начало  другой,  но  уже совершенно иначе счастливой жизни,
которую я еще не прожила в настоящую минуту... 


1859 г.


Часть 1 | Часть 2

Назад, к списку романов