Лев Толстой
Биография Толстого

Романы Толстого
- Анна Каренина
- Война и мир
» Все романы

Повести Толстого
- Детство
- Отрочество
- Юность
» Все повести

Рассказы Толстого
- Записки маркёра
- Корней Васильев
- Метель
» Все рассказы

Портреты


Война и мир

Том 1: Часть 1 | Часть 2 | Часть 3
Том 2: Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5
Том 3: Часть 1 | Часть 2 | Часть 3
Том 4: Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4
Эпилог: Часть 1 | Часть 2

ЧАСТЬ ПЯТАЯ.

I.

     Пьер  после  сватовства князя Андрея  и  Наташи,  без всякой  очевидной
причины, вдруг почувствовал невозможность продолжать  прежнюю жизнь. Как  ни
твердо он был убежден  в  истинах, открытых  ему его  благодетелем,  как  ни
радостно   ему   было   то   первое   время  увлечения  внутренней   работой
самосовершенствования,  которой он предался с  таким  жаром, после  помолвки
князя Андрея  с  Наташей и после  смерти  Иосифа  Алексеевича,  о которой он
получил известие  почти в  то же время, --  вся  прелесть этой прежней жизни
вдруг пропала для него. Остался один остов жизни: его дом с блестящею женой,
пользовавшеюся теперь  милостями  одного важного  лица,  знакомство  со всем
Петербургом и служба с  скучными формальностями. И эта прежняя жизнь вдруг с
неожиданной мерзостью представилась Пьеру.  Он перестал писать свой дневник,
избегал общества братьев,  стал опять ездить в  клуб, стал опять много пить,
опять сблизился с  холостыми  компаниями  и начал  вести  такую  жизнь,  что
графиня Елена Васильевна  сочла  нужным сделать ему строгое  замечание. Пьер
почувствовав,  что  она  была права, и чтобы не  компрометировать свою жену,
уехал в Москву.
     В Москве,  как только  он  въехал  в  свой огромный  дом  с засохшими и
засыхающими княжнами,  с громадной дворней, как только он увидал  -- проехав
по городу -- эту Иверскую часовню с бесчисленными огнями свеч перед золотыми
ризами,  эту  Кремлевскую площадь  с незаезженным снегом, этих  извозчиков и
лачужки Сивцева Вражка, увидал  стариков московских,  ничего  не желающих  и
никуда  не спеша  доживающих  свой век, увидал старушек,  московских барынь,
московские  балы и Московский Английский клуб, -- он почувствовал себя дома,
в тихом пристанище. Ему  стало  в Москве покойно, тепло,  привычно и грязно,
как в старом халате.
     Московское  общество  все, начиная от старух до детей, как своего давно
жданного гостя, которого место  всегда было готово  и  не занято, -- приняло
Пьера.  Для московского света, Пьер был самым  милым, добрым, умным веселым,
великодушным  чудаком,  рассеянным  и  душевным,  русским,  старого  покроя,
барином. Кошелек его всегда был пуст, потому что открыт для всех.
     Бенефисы,  дурные картины, статуи, благотворительные  общества, цыгане,
школы, подписные обеды, кутежи, масоны,  церкви,  книги --  никто и ничто не
получало отказа, и ежели бы не два его друга, занявшие у него  много денег и
взявшие его под свою  опеку, он бы все роздал. В клубе  не было ни обеда, ни
вечера без него.  Как только  он приваливался на свое место на диване  после
двух  бутылок Марго, его окружали, и  завязывались  толки, споры, шутки. Где
ссорились,  он  -- одной  своей  доброй улыбкой  и кстати сказанной  шуткой,
мирил. Масонские столовые ложи были скучны и вялы, ежели его не было.
     Когда после холостого ужина он, с доброй и сладкой улыбкой, сдаваясь на
просьбы  веселой компании,  поднимался, чтобы ехать с  ними, между молодежью
раздавались радостные,  торжественные крики. На балах  он  танцовал, если не
доставало кавалера.  Молодые дамы  и барышни любили его  за  то, что он,  не
ухаживая ни  за кем, был со всеми одинаково любезен, особенно  после  ужина.
"Il est charmant, il n'a pas de seхе", [1] говорили про него.
     Пьер  был  тем  отставным  добродушно-доживающим  свой   век  в  Москве
камергером, каких были сотни.
     Как бы он ужаснулся, ежели  бы  семь лет  тому  назад, когда он  только
приехал  из  за-границы, кто-нибудь сказал  бы ему, что ему ничего не  нужно
искать  и выдумывать, что его колея  давно пробита, определена предвечно,  и
что, как он ни вертись, он  будет тем, чем были  все  в его положении. Он не
мог  бы  поверить  этому!  Разве  не  он всей  душой  желал,  то  произвести
республику в России, то самому быть Наполеоном, то философом,  то  тактиком,
победителем  Наполеона?  Разве  не он  видел  возможность  и страстно  желал
переродить порочный род человеческий и самого себя довести до высшей степени
совершенства? Разве  не  он учреждал и школы и  больницы  и  отпускал  своих
крестьян на волю?
     А вместо всего этого, вот он,  богатый  муж  неверной  жены, камергер в
отставке,  любящий  покушать,   выпить  и  расстегнувшись   побранить  легко
правительство,  член  Московского  Английского клуба и  всеми  любимый  член
московского общества. Он долго не мог  помириться с  той мыслью, что он есть
тот  самый  отставной московский  камергер,  тип  которого  он  так  глубоко
презирал семь лет тому назад.
     Иногда он утешал  себя мыслями, что это только так, покамест, он  ведет
эту жизнь; но потом его ужасала другая мысль, что так, покамест, уже сколько
людей входили, как он, со всеми зубами и волосами в эту жизнь и в  этот клуб
и выходили оттуда без одного зуба и волоса.
     В минуты гордости, когда он думал о своем положении,  ему казалось, что
он совсем другой, особенный от тех отставных камергеров, которых он презирал
прежде,  что  те  были  пошлые  и  глупые,  довольные  и  успокоенные  своим
положением, "а я и теперь все недоволен, все мне хочется сделать что-то  для
человечества", --  говорил он себе в минуты гордости. "А может быть и все те
мои товарищи, точно так  же, как и я,  бились, искали какой-то  новой, своей
дороги в жизни,  и  так же  как и я силой  обстановки, общества, породы, той
стихийной силой, против которой не властен  человек, были приведены туда же,
куда и я", говорил он себе в минуты скромности, и поживши в Москве несколько
времени, он не  презирал уже, а начинал любить, уважать и жалеть, так же как
и себя, своих по судьбе товарищей.
     На Пьера не находили, как прежде, минуты отчаяния, хандры и  отвращения
к  жизни;  но та  же  болезнь, выражавшаяся прежде резкими припадками,  была
вогнана внутрь и ни на мгновенье не покидала его.  "К чему? Зачем? Что такое
творится на свете?" спрашивал он себя с недоумением по нескольку раз в день,
невольно начиная вдумываться в  смысл  явлений жизни; но опытом зная, что на
вопросы эти не было ответов, он поспешно старался отвернуться от них, брался
за книгу, или спешил в клуб, или к Аполлону  Николаевичу болтать о городских
сплетнях.
     "Елена Васильевна, никогда  ничего не любившая кроме своего тела и одна
из самых глупых женщин в  мире, -- думал Пьер -- представляется людям верхом
ума  и  утонченности,  и  перед  ней  преклоняются.  Наполеон  Бонапарт  был
презираем всеми  до тех пор, пока он  был  велик, и  с тех  пор как  он стал
жалким комедиантом -- император Франц добивается предложить ему свою  дочь в
незаконные  супруги.  Испанцы   воссылают  мольбы  Богу  через  католическое
духовенство в благодарность за  то, что они победили 14-го июня французов, а
французы воссылают мольбы через то  же  католическое духовенство  о том, что
они 14-го июня победили испанцев. Братья мои  масоны клянутся  кровью в том,
что они всем  готовы жертвовать для ближнего, а не платят по одному рублю на
сборы бедных и интригуют  Астрея против Ищущих манны, и хлопочут о настоящем
Шотландском ковре и об акте, смысла которого  не знает и тот, кто писал его,
и  которого  никому не нужно. Все мы  исповедуем христианский закон прощения
обид и любви к ближнему -- закон, вследствие которого мы воздвигли в  Москве
сорок  сороков  церквей,  а  вчера  засекли  кнутом  бежавшего  человека,  и
служитель того же самого закона любви  и прощения, священник, давал целовать
солдату крест  перед казнью".  Так  думал  Пьер,  и  эта  вся,  общая, всеми
признаваемая ложь, как он ни привык к ней,  как  будто что-то  новое, всякий
раз изумляла его. -- "Я понимаю эту ложь и путаницу, думал он, -- но как мне
рассказать им все,  что я понимаю? Я пробовал и всегда  находил, что и они в
глубине  души  понимают  то же, что и  я, но стараются  только не видеть ее.
Стало быть так надо! Но мне-то, мне куда деваться?" думал Пьер. Он испытывал
несчастную способность многих, особенно русских людей, -- способность видеть
и  верить  в  возможность добра и правды, и слишком ясно  видеть зло и  ложь
жизни, для того чтобы быть в силах принимать в ней серьезное участие. Всякая
область труда в глазах его соединялась со злом и обманом. Чем он ни пробовал
быть, за что он ни брался --  зло  и ложь отталкивали его и загораживали ему
все  пути деятельности. А между тем надо было  жить, надо было  быть заняту.
Слишком страшно было быть под гнетом этих  неразрешимых вопросов жизни, и он
отдавался   первым  увлечениям,   чтобы  только  забыть  их.  Он  ездил   во
всевозможные общества, много пил, покупал картины и строил, а главное читал.
     Он читал и читал все, что попадалось под руку, и читал так что, приехав
домой, когда лакеи еще раздевали его, он,  уже взяв  книгу,  читал  --  и от
чтения переходил ко сну, и от сна к болтовне в гостиных и клубе, от болтовни
к кутежу и  женщинам, от кутежа опять к  болтовне, чтению и вину.  Пить вино
для него  становилось все больше и больше физической  и  вместе нравственной
потребностью.  Несмотря  на  то,  что  доктора  говорили  ему,  что   с  его
корпуленцией,  вино для него  опасно, он очень много  пил.  Ему  становилось
вполне хорошо только  тогда, когда он, сам не замечая как, опрокинув  в свой
большой  рот несколько  стаканов вина,  испытывал  приятную теплоту в  теле,
нежность ко  всем своим ближним  и готовность ума поверхностно отзываться на
всякую мысль, не углубляясь  в сущность ее. Только выпив бутылку и две вина,
он смутно сознавал, что тот запутанный, страшный  узел жизни, который ужасал
его прежде, не  так  страшен, как ему казалось. С  шумом  в  голове, болтая,
слушая разговоры или читая  после  обеда и ужина, он беспрестанно видел этот
узел, какой-нибудь  стороной его.  Но только под  влиянием  вина  он говорил
себе: "Это  ничего.  Это я распутаю -- вот  у меня и  готово объяснение.  Но
теперь  некогда,  --  я после обдумаю все  это!"  Но  это  после никогда  не
приходило.
     Натощак,   поутру,   все   прежние  вопросы  представлялись   столь  же
неразрешимыми и страшными, и  Пьер  торопливо хватался за книгу и радовался,
когда кто-нибудь приходил к нему.
     Иногда  Пьер  вспоминал  о слышанном им рассказе  о том,  как на  войне
солдаты,  находясь  под  выстрелами  в  прикрытии, когда  им делать  нечего,
старательно  изыскивают  себе  занятие,  для  того  чтобы  легче  переносить
опасность. И Пьеру все люди представлялись такими солдатами, спасающимися от
жизни:  кто  честолюбием,  кто картами, кто писанием законов, кто женщинами,
кто  игрушками,  кто  лошадьми, кто политикой,  кто охотой,  кто вином,  кто
государственными делами. "Нет  ни ничтожного, ни  важного, все равно: только
бы спастись  от нее как умею"!  думал Пьер.  -- "Только бы не видать ее, эту
страшную ее".


II.

     В начале зимы,  князь Николай  Андреич  Болконский с дочерью приехали в
Москву. По своему прошедшему, по  своему уму и оригинальности, в особенности
по ослаблению на ту пору восторга к царствованию императора Александра, и по
тому анти-французскому  и патриотическому направлению, которое царствовало в
то  время в Москве,  князь  Николай  Андреич сделался  тотчас  же  предметом
особенной   почтительности   москвичей   и  центром   московской   оппозиции
правительству.
     Князь  очень постарел в  этот  год.  В  нем  появились  резкие признаки
старости: неожиданные засыпанья, забывчивость ближайших по времени событий и
памятливость к давнишним, и детское  тщеславие,  с  которым он принимал роль
главы московской  оппозиции.  Несмотря  на  то,  когда  старик, особенно  по
вечерам,  выходил  к  чаю  в  своей  шубке  и  пудренном  парике, и начинал,
затронутый кем-нибудь, свои  отрывистые рассказы о прошедшем, или еще  более
отрывистые и  резкие суждения о настоящем, он возбуждал во всех своих гостях
одинаковое  чувство  почтительного  уважения.  Для  посетителей   весь  этот
старинный дом  с огромными  трюмо, дореволюционной мебелью,  этими лакеями в
пудре,  и сам прошлого  века крутой и  умный старик с его  кроткою дочерью и
хорошенькой француженкой, которые  благоговели  перед  ним,  --  представлял
величественно-приятное зрелище.  Но посетители  не думали о  том, что  кроме
этих двух-трех часов, во время которых они видели хозяев, было еще 22 часа в
сутки, во время которых шла тайная внутренняя жизнь дома.
     В последнее время в  Москве эта внутренняя жизнь сделалась очень тяжела
для княжны  Марьи. Она  была лишена в  Москве тех  своих  лучших радостей --
бесед с божьими людьми и уединения, -- которые освежали  ее в Лысых Горах, и
не имела никаких выгод и радостей столичной жизни. В свет она не ездила; все
знали, что отец  не пускает  ее  без  себя, а сам он по  нездоровью  не  мог
ездить, и  ее уже не приглашали  на обеды  и  вечера.  Надежду на замужество
княжна  Марья совсем  оставила. Она  видела  ту  холодность и озлобление,  с
которыми князь Николай Андреич принимал и спроваживал от себя молодых людей,
могущих быть женихами, иногда являвшихся в их дом. Друзей у княжны  Марьи не
было: в  этот приезд  в Москву она разочаровалась в своих двух самых близких
людях.  М-lle  Bourienne,  с  которой она  и  прежде не  могла  быть  вполне
откровенна, теперь  стала ей  неприятна и  она  по  некоторым причинам стала
отдаляться от нее.  Жюли, которая  была в Москве и к  которой  княжна  Марья
писала пять лет сряду,  оказалась  совершенно  чужою ей, когда  княжна Марья
вновь сошлась  с нею  лично.  Жюли  в  это время,  по случаю  смерти братьев
сделавшись  одной из  самых  богатых  невест  в Москве, находилась  во  всем
разгаре светских удовольствий. Она была окружена  молодыми людьми,  которые,
как она думала, вдруг оценили ее достоинства. Жюли  находилась в том периоде
стареющейся светской барышни, которая чувствует, что наступил последний шанс
замужества, и  теперь  или никогда должна решиться ее участь. Княжна Марья с
грустной улыбкой  вспоминала  по четвергам, что ей теперь  писать не к кому,
так как Жюли, Жюли, от присутствия которой ей не  было никакой радости, была
здесь и виделась с нею каждую неделю. Она, как старый эмигрант, отказавшийся
жениться на даме, у которой он проводил несколько  лет свои вечера, жалела о
том, что Жюли  была здесь и ей некому писать. Княжне Марье в Москве не с кем
было  поговорить, некому поверить  своего  горя,  а горя  много  прибавилось
нового  за  это  время.   Срок  возвращения  князя  Андрея  и  его  женитьбы
приближался,  а  его  поручение приготовить к  тому  отца  не только не было
исполнено,  но  дело напротив  казалось совсем  испорчено, и  напоминание  о
графине Ростовой  выводило из  себя старого князя, и так  уже большую  часть
времени бывшего не  в духе. Новое горе, прибавившееся  в последнее время для
княжны Марьи,  были уроки,  которые  она  давала шестилетнему  племяннику. В
своих  отношениях  с  Николушкой  она  с  ужасом  узнавала  в  себе свойство
раздражительности своего отца. Сколько раз она ни говорила себе, что не надо
позволять себе горячиться уча племянника, почти всякий раз, как она садилась
с  указкой за французскую азбуку, ей так хотелось поскорее, полегче перелить
из себя свое знание в ребенка, уже боявшегося, что вот-вот тетя рассердится,
что она при малейшем невнимании со стороны мальчика вздрагивала, торопилась,
горячилась, возвышала голос, иногда  дергала его  за руку и ставила  в угол.
Поставив  его  в  угол,  она  сама начинала плакать  над своей злой,  дурной
натурой, и Николушка, подражая ей рыданьями, без позволенья выходил из угла,
подходил к  ней и отдергивал от лица ее  мокрые руки, и утешал ее. Но более,
более  всего  горя  доставляла  княжне  раздражительность  ее  отца,  всегда
направленная против дочери и дошедшая в последнее время до жестокости. Ежели
бы он заставлял ее все ночи класть поклоны,  ежели бы  он бил ее,  заставлял
таскать  дрова  и воду, --  ей  бы и в  голову не пришло, что  ее  положение
трудно; но этот любящий мучитель, самый жестокий от того, что он любил  и за
то мучил себя и ее, -- умышленно умел не только оскорбить, унизить  ее, но и
доказать ей, что она всегда и во всем была виновата. В последнее время в нем
появилась  новая черта, более всего мучившая  княжну Марью --  это  было его
большее  сближение с  m-lle  Bourienne.  Пришедшая  ему, в первую  минуту по
получении известия  о  намерении своего сына, мысль-шутка о  том,  что ежели
Андрей женится, то и он сам женится на Bourienne, -- видимо понравилась ему,
и  он с  упорством последнее  время (как  казалось княжне  Марье) только для
того, чтобы ее  оскорбить,  выказывал особенную  ласку к m-lle  Bоurienne  и
выказывал свое недовольство к дочери выказываньем любви к Bourienne.
     Однажды в  Москве, в присутствии  княжны Марьи  (ей  казалось, что отец
нарочно при ней это  сделал),  старый князь поцеловал у m-lle Bourienne руку
и, притянув ее к себе,  обнял лаская.  Княжна Марья вспыхнула и  выбежала из
комнаты.  Через  несколько  минут  m-lle Bourienne  вошла  к  княжне  Марье,
улыбаясь  и что-то  весело рассказывая своим приятным  голосом. Княжна Марья
поспешно  отерла слезы,  решительными  шагами подошла к Bourienne  и, видимо
сама того не зная, с гневной поспешностью  и взрывами голоса, начала кричать
на француженку:  "Это гадко,  низко, бесчеловечно пользоваться слабостью..."
Она не договорила. "Уйдите вон из моей комнаты", прокричала она и зарыдала.
     На другой день князь ни слова не сказал своей дочери; но  она заметила,
что  за обедом он приказал подавать кушанье,  начиная  с m-lle Bourienne.  В
конце обеда, когда буфетчик, по  прежней привычке, опять подал кофе, начиная
с княжны, князь вдруг пришел в бешенство, бросил костылем в Филиппа и тотчас
же  сделал распоряжение  об  отдаче его в  солдаты. "Не слышат...  два  раза
сказал!... не слышат!"
     "Она -- первый человек в этом доме;  она  -- мой лучший друг, -- кричал
князь. -- И ежели  ты позволишь себе,  --  закричал он в гневе, в первый раз
обращаясь к  княжне Марье, -- еще раз, как  вчера  ты осмелилась... забыться
перед ней, то я  тебе покажу,  кто хозяин в доме. Вон! чтоб я не видал тебя;
проси у ней прощенья!"
     Княжна Марья просила прощенья у Амальи Евгеньевны и у отца за себя и за
Филиппа-буфетчика, который просил заступы.
     В такие  минуты в  душе княжны  Марьи собиралось  чувство,  похожее  на
гордость жертвы. И вдруг в такие-то минуты, при ней, этот отец, которого она
осуждала, или искал очки, ощупывая подле них и  не видя, или забывал то, что
сейчас  было, или делал слабевшими ногами  неверный шаг  и  оглядывался,  не
видал ли  кто его слабости, или, что было хуже всего, он за обедом, когда не
было  гостей,  возбуждавших  его, вдруг  задремывал,  выпуская  салфетку,  и
склонялся над тарелкой,  трясущейся  головой. "Он  стар  и слаб,  а  я  смею
осуждать его!" думала она с отвращением к самой себе в такие минуты.

III.

     В 1811-м году в Москве жил быстро вошедший в моду  французский  доктор,
огромный ростом,  красавец, любезный,  как  француз  и,  как говорили все  в
Москве, врач  необыкновенного искусства --  Метивье. Он был  принят в  домах
высшего общества не как доктор, а как равный.
     Князь  Николай Андреич, смеявшийся  над медициной, последнее время,  по
совету m-lle  Bourienne, допустил к  себе  этого  доктора и  привык  к нему.
Метивье раза два в неделю бывал у князя.
     В  Николин день, в именины князя, вся Москва была у подъезда  его дома,
но он  никого  не  велел  принимать;  а только  немногих, список которых  он
передал княжне Марье, велел звать к обеду.
     Метивье, приехавший  утром  с поздравлением, в  качестве доктора, нашел
приличным de forcer la consigne,  [2] как он сказал княжне Марье, и
вошел  к князю. Случилось так, что в  это именинное утро старый  князь был в
одном из своих самых дурных расположений духа.  Он целое утро ходил по дому,
придираясь ко всем и делая вид, что он  не понимает того, что ему говорят, и
что  его  не понимают. Княжна Марья твердо знала это состояние духа  тихой и
озабоченной  ворчливости, которая обыкновенно разрешалась взрывом бешенства,
и как  перед заряженным, с взведенными курками, ружьем, ходила все это утро,
ожидая  неизбежного выстрела. Утро до  приезда  доктора прошло благополучно.
Пропустив доктора, княжна Марья села с книгой в гостиной у двери, от которой
она могла слышать все то, что происходило в кабинете.
     Сначала она  слышала один голос Метивье, потом  голос отца,  потом  оба
голоса   заговорили  вместе,  дверь  распахнулась  и  на  пороге  показалась
испуганная, красивая  фигура Метивье с его  черным  хохлом, и фигура князя в
колпаке  и  халате  с изуродованным  бешенством лицом  и опущенными зрачками
глаз.
     -- Не понимаешь?  -- кричал  князь, -- а я  понимаю! Французский шпион,
Бонапартов раб, шпион, вон из моего дома -- вон, я говорю, -- и он захлопнул
дверь.
     Метивье  пожимая плечами подошел к mademoiselle Bourienne,  прибежавшей
на крик из соседней комнаты.
     --  Князь не  совсем здоров,  -- la  bile et le  transport au  cerveau.
Tranquillisez-vous, je repasserai demain,  [3] -- сказал Метивье и,
приложив палец к губам, поспешно вышел.
     За дверью слышались шаги в туфлях  и  крики: "Шпионы, изменники,  везде
изменники! В своем доме нет минуты покоя!"
     После отъезда  Метивье старый князь позвал к себе  дочь и вся сила  его
гнева обрушилась на нее. Она была виновата в том, что к нему пустили шпиона.
.Ведь он сказал, ей сказал, чтобы она составила список, и  тех, кого не было
в  списке,  чтобы не  пускали. Зачем же  пустили  этого  мерзавца!  Она была
причиной всего. С  ней он не мог  иметь  ни  минуты  покоя,  не мог  умереть
спокойно, говорил он.
     -- Нет,  матушка, разойтись, разойтись, это вы знайте, знайте! Я теперь
больше не могу, --  сказал он  и вышел из  комнаты. И как будто боясь, чтобы
она не сумела как-нибудь  утешиться, он вернулся  к ней и, стараясь  принять
спокойный вид, прибавил: -- И не думайте, чтобы я  это  сказал вам  в минуту
сердца, а я спокоен, и я обдумал это; и это будет -- разойтись, поищите себе
места!... --  Но  он не выдержал  и  с тем озлоблением, которое  может  быть
только у человека, который любит, он, видимо  сам страдая, затряс кулаками и
прокричал ей:
     -- И хоть бы  какой-нибудь  дурак взял ее замуж!  -- Он хлопнул дверью,
позвал к себе m-lle Bourienne и затих в кабинете.
     В два часа съехались избранные шесть персон к обеду. Гости -- известный
граф  Ростопчин, князь Лопухин с своим  племянником, генерал Чатров, старый,
боевой товарищ князя,  и  из молодых Пьер и Борис  Друбецкой --  ждали его в
гостиной.
     На днях приехавший в Москву в отпуск Борис  пожелал быть представленным
князю Николаю Андреевичу и сумел до такой степени снискать его расположение,
что князь для него сделал исключение из всех холостых молодых людей, которых
он не принимал к себе.
     Дом князя был не то, что называется  "свет", но это был такой маленький
кружок, о котором хотя и не слышно было в городе, но в котором лестнее всего
было  быть принятым.  Это  понял Борис неделю  тому  назад,  когда  при  нем
Ростопчин сказал главнокомандующему, звавшему графа обедать  в Николин день,
что он не может быть:
     --  В этот день  уж я  всегда езжу прикладываться к мощам князя Николая
Андреича.
     -- Ах да, да, -- отвечал главнокомандующий. -- Что он?..
     Небольшое  общество,  собравшееся  в  старомодной,  высокой,  с  старой
мебелью,  гостиной перед обедом, было  похоже на собравшийся,  торжественный
совет судилища.  Все молчали  и  ежели  говорили, то  говорили  тихо.  Князь
Николай Андреич вышел  серьезен и молчалив. Княжна Марья  еще более казалась
тихою и робкою, чем обыкновенно. Гости неохотно обращались к ней, потому что
видели, что  ей было не до  их разговоров. Граф Ростопчин один  держал  нить
разговора, рассказывая о последних то городских, то политических новостях.
     Лопухин  и старый генерал изредка принимали участие в  разговоре. Князь
Николай Андреич  слушал, как верховный  судья слушает доклад, который делают
ему, только изредка молчанием или коротким словцом заявляя, что он принимает
к сведению  то, что ему докладывают. Тон разговора  был такой,  что  понятно
было, никто не одобрял того, что делалось в политическом мире.  Рассказывали
о  событиях,  очевидно подтверждающих  то, что  все шло  хуже и хуже;  но во
всяком   рассказе   и   суждении   было  поразительно  то,   как  рассказчик
останавливался  или бывал  останавливаем  всякий  раз  на  той границе,  где
суждение могло относиться к лицу государя императора.
     За обедом разговор зашел  о последней политической  новости, о  захвате
Наполеоном владений герцога Ольденбургского и о русской враждебной Наполеону
ноте, посланной ко всем европейским дворам.
     -- Бонапарт поступает с Европой как  пират  на завоеванном  корабле, --
сказал граф Ростопчин, повторяя  уже несколько  раз  говоренную им фразу. --
Удивляешься  только  долготерпению или  ослеплению  государей.  Теперь  дело
доходит  до  папы,  и  Бонапарт уже  не  стесняясь хочет  низвергнуть  главу
католической религии, и  все молчат!  Один наш государь  протестовал  против
захвата  владений  герцога  Ольденбургского.   И  то...  --  Граф  Ростопчин
замолчал, чувствуя, что он стоял на том рубеже, где уже нельзя осуждать.
     -- Предложили другие  владения заместо  Ольденбургского герцогства,  --
сказал князь Николай Андреич. -- Точно я  мужиков из  Лысых  Гор переселял в
Богучарово и в рязанские, так и он герцогов.
     -- Le duc d'Oldenbourg supporte son malheur avec une force de caractère
et  une résignation  admirable,  [4]  --  сказал Борис, почтительно
вступая  в  разговор. Он сказал это  потому, что проездом из Петербурга имел
честь  представляться  герцогу. Князь Николай Андреич посмотрел  на молодого
человека так, как будто он хотел бы ему сказать кое-что на это, но раздумал,
считая его слишком для того молодым.
     --  Я  читал  наш  протест  об Ольденбургском деле  и удивлялся  плохой
редакции  этой ноты,  --  сказал  граф  Ростопчин, небрежным тоном человека,
судящего о деле ему хорошо знакомом.
     Пьер с наивным удивлением  посмотрел на  Ростопчина, не понимая, почему
его беспокоила плохая редакция ноты.
     -- Разве не  все равно, как написана нота, граф? -- сказал он, -- ежели
содержание ее сильно.
     --  Mon  cher, avec nos 500 mille  hommes  de troupes, il serait facile
d'avoir  un beau style, [5]  -- сказал  граф Ростопчин. Пьер понял,
почему графа Ростопчина беспокоила pедакция ноты.
     -- Кажется,  писак довольно развелось, -- сказал старый князь: -- там в
Петербурге все пишут, не только ноты, -- новые законы все пишут. Мой Андрюша
там  для  России целый волюм  законов  написал.  Нынче  все  пишут! -- И  он
неестественно засмеялся.
     Разговор  замолк на минуту;  старый  генерал прокашливаньем  обратил на
себя внимание.
     -- Изволили  слышать  о последнем событии на  смотру  в Петербурге? как
себя новый французский посланник показал!
     --  Что?  Да,  я слышал  что-то;  он  что-то  неловко  сказал  при  Его
Величестве.
     --  Его  Величество  обратил его внимание  на  гренадерскую  дивизию  и
церемониальный  марш, -- продолжал  генерал, --  и  будто посланник никакого
внимания не обратил и будто позволил себе сказать, что мы  у себя во Франции
на такие  пустяки не обращаем внимания. Государь ничего не изволил  сказать.
На следующем смотру, говорят, государь ни разу не изволил обратиться к нему.
     Все замолчали: на этот  факт, относившийся  лично  до  государя, нельзя
было заявлять никакого суждения.
     -- Дерзки!  -- сказал  князь. --  Знаете Метивье? Я нынче выгнал его от
себя. Он  здесь был, пустили ко  мне,  как я ни просил никого не пускать, --
сказал князь, сердито взглянув на дочь. И он рассказал  весь свой разговор с
французским доктором  и причины, почему он убедился, что Метивье шпион. Хотя
причины эти были очень недостаточны и не ясны, никто не возражал.
     За жарким подали  шампанское.  Гости  встали  с  своих мест, поздравляя
старого князя. Княжна Марья тоже подошла к нему.
     Он взглянул на нее  холодным, злым взглядом и подставил ей  сморщенную,
выбритую щеку. Все выражение его лица говорило ей, что утренний разговор  им
не забыт, что решенье его осталось в  прежней силе, и  что  только благодаря
присутствию гостей он не говорит ей этого теперь.
     Когда вышли в гостиную к кофе, старики сели вместе.
     Князь  Николай Андреич  более  оживился  и  высказал  свой образ мыслей
насчет предстоящей войны.
     Он  сказал, что  войны наши с Бонапартом  до тех пор будут несчастливы,
пока мы будем искать союзов с немцами и будем соваться в европейские дела, в
которые нас втянул Тильзитский мир. Нам  ни за Австрию, ни против Австрии не
надо  было  воевать.  Наша политика вся на  востоке, а в отношении Бонапарта
одно  -- вооружение  на  границе и твердость  в  политике, и  никогда он  не
посмеет переступить русскую границу, как в седьмом году.
     -- И где нам, князь, воевать с французами! -- сказал граф Ростопчин. --
Разве мы против наших учителей и богов  можем ополчиться? Посмотрите на нашу
молодежь, посмотрите на наших  барынь. Наши боги --  французы, наше  царство
небесное -- Париж.
     Он стал говорить громче,  очевидно для того,  чтобы его слышали все. --
Костюмы французские, мысли французские, чувства  французские! Вы вот Метивье
в зашей выгнали,  потому  что он  француз и негодяй,  а наши  барыни  за ним
ползком ползают. Вчера я на вечере был, так  из пяти барынь три католички и,
по разрешенью папы, в воскресенье по канве шьют. А сами чуть не голые сидят,
как  вывески  торговых бань,  с  позволенья  сказать. Эх, поглядишь  на нашу
молодежь,  князь, взял  бы старую  дубину Петра Великого из  кунсткамеры, да
по-русски бы обломал бока, вся бы дурь соскочила!
     Все замолчали.  Старый князь с улыбкой на лице смотрел  на Ростопчина и
одобрительно покачивал головой.
     -- Ну, прощайте, ваше  сиятельство, не хворайте, -- сказал Ростопчин, с
свойственными ему быстрыми движениями поднимаясь и протягивая руку князю.
     -- Прощай, голубчик,  -- гусли, всегда заслушаюсь его! -- сказал старый
князь,  удерживая  его  за  руку  и  подставляя  ему  для  поцелуя  щеку.  С
Ростопчиным поднялись и другие.


IV.

     Княжна  Марья, сидя в гостиной  и слушая эти толки и пересуды стариков,
ничего  не понимала  из того, что она  слышала;  она думала только о том, не
замечают  ли все  гости  враждебных  отношений ее отца  к ней. Она  даже  не
заметила особенного  внимания  и любезностей, которые ей во  все время этого
обеда оказывал Друбецкой, уже третий раз бывший в их доме.
     Княжна Марья  с рассеянным, вопросительным взглядом обратилась к Пьеру,
который последний из гостей, с шляпой в руке  и с улыбкой на лице, подошел к
ней после того, как князь вышел, и они одни оставались в гостиной.
     -- Можно  еще посидеть? --  сказал  он, своим  толстым  телом  валясь в
кресло подле княжны Марьи.
     -- Ах да, -- сказала она. "Вы ничего не заметили?" сказал ее взгляд.
     Пьер  находился в  приятном, после-обеденном  состоянии духа. Он глядел
перед собою и тихо улыбался.
     -- Давно вы знаете этого молодого человека, княжна? -- сказал он.
     -- Какого?
     -- Друбецкого?
     -- Нет, недавно...
     -- Что он вам нравится?
     -- Да,  он приятный  молодой человек... Отчего вы меня это спрашиваете?
--  сказала  княжна  Марья, продолжая  думать о  своем утреннем разговоре  с
отцом.
     -- Оттого, что я сделал наблюдение,  -- молодой  человек обыкновенно из
Петербурга приезжает в Москву в  отпуск только с  целью жениться на  богатой
невесте.
     -- Вы сделали это наблюденье! -- сказала княжна Марья.
     --  Да, -- продолжал  Пьер  с улыбкой, -- и этот молодой человек теперь
себя так держит, что, где есть богатые невесты, -- там и  он. Я как по книге
читаю  в  нем.  Он теперь в нерешительности, кого  ему  атаковать:  вас  или
mademoiselle Жюли Карагин. Il est très assidu auprès d'elle. [6]
     -- Он ездит к ним?
     -- Да,  очень часто. И знаете  вы новую манеру  ухаживать? -- с веселой
улыбкой  сказал  Пьер,  видимо  находясь  в  том  веселом  духе  добродушной
насмешки, за который он так часто в дневнике упрекал себя.
     -- Нет, -- сказала княжна Марья.
     --  Теперь  чтобы  понравиться  московским  девицам  --  il  faut  être
mélancolique.  Et  il  est  très   mélancolique  auprès  de  m-lle  Карагин,
[7] -- сказал Пьер.
     -- Vraiment? [8] -- сказала  княжна Марья, глядя в доброе лицо
Пьера  и не переставая думать о своем горе. -- "Мне  бы  легче было,  думала
она, ежели бы я решилась поверить кому  нибудь все,  что  я чувствую. И я бы
желала именно  Пьеру сказать все. Он так  добр  и  благороден.  Мне бы легче
стало. Он мне подал бы совет!"
     -- Пошли бы вы за него замуж? -- спросил Пьер.
     -- Ах, Боже мой, граф, есть такие минуты, что я пошла бы за всякого, --
вдруг неожиданно для самой себя, со слезами  в голосе, сказала княжна Марья.
--  Ах,  как  тяжело  бывает  любить человека близкого и чувствовать, что...
ничего  (продолжала она дрожащим голосом), не можешь для него сделать  кроме
горя, когда  знаешь, что  не можешь этого переменить. Тогда  одно -- уйти, а
куда мне уйти?...
     -- Что вы, что с вами, княжна?
     Но княжна, не договорив, заплакала.
     -- Я  не знаю, что со мной нынче. Не слушайте меня, забудьте, что я вам
сказала.
     Вся веселость  Пьера исчезла. Он озабоченно расспрашивал княжну, просил
ее  высказать  все, поверить ему свое горе;  но  она  только  повторила, что
просит его забыть то, что она сказала, что она не помнит, что она сказала, и
что у нее нет горя, кроме того, которое он знает -- горя о том, что женитьба
князя Андрея угрожает поссорить отца с сыном.
     -- Слышали  ли вы  про Ростовых?  --  спросила  она,  чтобы  переменить
разговор. -- Мне  говорили, что они  скоро  будут. André  я тоже  жду каждый
день. Я бы желала, чтоб они увиделись здесь.
     -- А как он смотрит теперь на это дело? -- спросил Пьер, под он разумея
старого князя. Княжна Марья покачала головой.
     -- Но  что же делать?  До года остается только несколько месяцев. И это
не может быть. Я бы  только желала избавить брата от первых  минут. Я желала
бы, чтобы они  скорее приехали. Я надеюсь сойтись с нею. Вы их давно знаете,
-- сказала княжна Марья, -- скажите мне, положа руку на сердце, всю истинную
правду, что  это за девушка и как вы находите ее? Но всю правду; потому что,
вы понимаете, Андрей так много рискует, делая это против воли отца, что я бы
желала знать...
     Неясный  инстинкт  сказал Пьеру, что  в этих  оговорках  и  повторяемых
просьбах сказать всю правду, выражалось недоброжелательство  княжны  Марьи к
своей будущей невестке, что ей хотелось, чтобы Пьер  не одобрил выбора князя
Андрея; но Пьер сказал то, что он скорее чувствовал, чем думал.
     --  Я не знаю, как отвечать на ваш вопрос, -- сказал он, покраснев, сам
не зная от чего. -- Я  решительно не знаю, что  это  за девушка; я  никак не
могу анализировать ее. Она обворожительна. А отчего, я не знаю: вот все, что
можно  про  нее  сказать. --  Княжна Марья  вздохнула  и  выражение  ее лица
сказало: "Да, я этого ожидала и боялась".
     -- Умна она? -- спросила княжна Марья. Пьер задумался.
     -- Я думаю нет, -- сказал он, -- а впрочем да. Она не  удостоивает быть
умной... Да  нет, она обворожительна, и больше ничего. -- Княжна Марья опять
неодобрительно покачала головой.
     --  Ах, я так  желаю  любить ее!  Вы  ей это  скажите, ежели увидите ее
прежде меня.
     -- Я слышал, что они на-днях будут, -- сказал Пьер.
     Княжна Марья сообщила  Пьеру  свой  план о  том, как  она,  только  что
приедут Ростовы, сблизится с будущей невесткой и  постарается приучить к ней
старого князя.


V.

     Женитьба на богатой невесте в Петербурге не удалась Борису и он  с этой
же целью приехал в Москву. В  Москве Борис находился в нерешительности между
двумя самыми богатыми невестами -- Жюли и княжной Марьей. Хотя княжна Марья,
несмотря  на свою  некрасивость,  и казалась ему привлекательнее  Жюли,  ему
почему-то неловко было ухаживать за Болконской. В последнее  свое свиданье с
ней,  в именины  старого  князя,  на все  его  попытки  заговорить с  ней  о
чувствах, она отвечала ему невпопад и очевидно не слушала его.
     Жюли,  напротив, хотя и особенным,  одной  ей свойственным способом, но
охотно принимала его ухаживанье.
     Жюли было  27  лет. После смерти своих братьев, она стала очень богата.
Она  была теперь совершенно некрасива;  но думала, что она не  только так же
хороша,  но еще  гораздо больше привлекательна,  чем  была  прежде.  В  этом
заблуждении  поддерживало  ее то,  что  во-первых она  стала  очень  богатой
невестой, а во-вторых  то,  что чем  старее  она становилась,  тем она  была
безопаснее для мужчин,  тем свободнее было мужчинам обращаться  с нею и,  не
принимая  на себя никаких обязательств, пользоваться ее ужинами, вечерами  и
оживленным обществом, собиравшимся  у нее. Мужчина, который десять лет назад
побоялся бы  ездить каждый день в дом, где была 17-ти-летняя барышня,  чтобы
не  компрометировать  ее и не связать  себя, теперь ездил к ней смело каждый
день  и обращался с  ней  не как с барышней-невестой, а как  с знакомой,  не
имеющей пола.
     Дом Карагиных был  в эту зиму  в Москве самым приятным  и гостеприимным
домом.  Кроме званых вечеров  и обедов, каждый день  у Карагиных  собиралось
большое  общество,  в  особенности  мужчин,  ужинающих  в  12-м часу  ночи и
засиживающихся  до  3-го  часу. Не  было бала,  гулянья,  театра, который бы
пропускала Жюли. Туалеты ее были  всегда  самые модные. Но, несмотря на это,
Жюли  казалась разочарована во всем, говорила всякому, что она не верит ни в
дружбу,  ни в любовь, ни в какие радости жизни,  и ожидает успокоения только
там. Она усвоила себе  тон девушки, понесшей великое разочарованье, девушки,
как будто потерявшей любимого человека или жестоко обманутой им. Хотя ничего
подобного с ней не случилось, на нее смотрели, как на такую, и сама она даже
верила, что она много пострадала в  жизни.  Эта меланхолия,  не мешавшая  ей
веселиться,  не мешала бывавшим у нее молодым людям приятно проводить время.
Каждый гость,  приезжая к ним, отдавал свой долг меланхолическому настроению
хозяйки и потом занимался и светскими разговорами,  и танцами, и умственными
играми,  и  турнирами  буриме,  которые  были  в  моде  у Карагиных.  Только
некоторые  молодые  люди, в числе которых  был и Борис, более  углублялись в
меланхолическое настроение  Жюли,  и с этими молодыми людьми она имела более
продолжительные  и  уединенные  разговоры  о  тщете  всего  мирского,  и  им
открывала  свои  альбомы, исписанные грустными изображениями,  изречениями и
стихами.
     Жюли была  особенно ласкова к Борису: жалела о его раннем разочаровании
в жизни, предлагала ему  те утешения дружбы, которые она  могла  предложить,
сама так много пострадав в жизни, и открыла ему свой альбом. Борис нарисовал
ей  в альбом  два дерева и написал:  Arbres rustiques,  vos  sombres rameaux
secouent sur moi les ténèbres et la mélancolie. [9]
     В другом месте он нарисовал гробницу и написал:
     "La mort est secourable et la mort est tranquille
     "Ah! contre les douleurs il n'y a pas d'autre asile". [10]
     Жюли сказала, что это прелестно.
     --  II y  a  quelque  chose de  si  ravissant dans  le  sourire  de  la
mélancolie, [11] -- сказала она Борису слово в слово выписанное это
место из книги.
     -- C'est un rayon de lumière dans l'ombre, une nuance entre la  douleur
et le désespoir, qui montre la consolation possible. [12] -- На это
Борис написал ей стихи:
     "Aliment de poison d'une âme trop sensible,
     "Toi, sans qui le bonheur me serait impossible,
     "Tendre mélancolie, ah, viens me consoler,
     "Viens calmer les tourments de ma sombre retraite
     "Et mêle une douceur secrète
     "A ces pleurs, que je sens couler". [13]
     Жюли  играла Борису нa арфе самые печальные  ноктюрны.  Борис  читал ей
вслух Бедную Лизу и  не раз прерывал чтение от волнения,  захватывающего его
дыханье. Встречаясь в большом обществе, Жюли и Борис  смотрели друг на друга
как на единственных людей в мире равнодушных, понимавших один другого.
     Анна Михайловна, часто ездившая к Карагиным, составляя  партию  матери,
между тем наводила верные справки о том, что отдавалось за  Жюли (отдавались
оба пензенские именья и нижегородские леса). Анна Михайловна, с преданностью
воле  провидения  и  умилением,  смотрела  на   утонченную  печаль,  которая
связывала ее сына с богатой Жюли.
     --   Toujours   charmante  et  mélancolique,   cette   chère   Julieie,
[14] -- говорила  она дочери.  --  Борис  говорит,  что он отдыхает
душой в вашем доме. Он  так много понес разочарований и так чувствителен, --
говорила она матери.
     -- Ах,  мой друг, как я привязалась к Жюли последнее время, -- говорила
она  сыну, -- не могу тебе  описать! Да и кто может не  любить ее? Это такое
неземное существо! Ах,  Борис, Борис! -- Она замолкала  на минуту. --  И как
мне жалко  ее maman, -- продолжала она, -- нынче она показывала мне отчеты и
письма из Пензы (у них огромное имение) и  она бедная все сама одна: ее  так
обманывают!
     Борис  чуть заметно  улыбался,  слушая  мать. Он  кротко смеялся над ее
простодушной хитростью, но выслушивал и иногда выспрашивал ее внимательно  о
пензенских и нижегородских имениях.
     Жюли уже давно ожидала предложенья от своего меланхолического обожателя
и готова была принять его; но какое-то тайное чувство отвращения к ней, к ее
страстному желанию выйти замуж, к ее  ненатуральности, и чувство ужаса перед
отречением от возможности настоящей любви еще останавливало Бориса. Срок его
отпуска уже кончался. Целые дни и каждый божий день он проводил у Карагиных,
и  каждый день,  рассуждая  сам  с собою, Борис говорил себе,  что он завтра
сделает предложение.  Но в  присутствии  Жюли, глядя  на  ее  красное лицо и
подбородок,  почти  всегда осыпанный  пудрой,  на  ее  влажные  глаза  и  на
выражение  лица,  изъявлявшего всегдашнюю готовность из меланхолии тотчас же
перейти  к  неестественному  восторгу супружеского  счастия,  Борис  не  мог
произнести  решительного  слова:  несмотря   на  то,  что  он  уже  давно  в
воображении своем считал себя обладателем пензенских и нижегородских  имений
и распределял употребление с них доходов. Жюли видела нерешительность Бориса
и  иногда  ей приходила мысль,  что она противна  ему; но  тотчас же женское
самообольщение  представляло  ей  утешение,  и  она  говорила себе,  что  он
застенчив  только  от  любви.  Меланхолия ее однако  начинала  переходить  в
раздражительность,  и  не задолго  перед  отъездом Бориса,  она  предприняла
решительный  план.  В то самое  время  как кончался срок отпуска  Бориса,  в
Москве  и,  само собой  разумеется, в  гостиной  Карагиных, появился Анатоль
Курагин,  и  Жюли,  неожиданно  оставив  меланхолию,  стала  очень весела  и
внимательна к Курагину.
     --  Mon cher,  -- сказала  Анна Михайловна сыну,  --  je  sais de bonne
source que le Prince Basile envoie son fils à Moscou pour lui faire  épouser
Julieie.  [15]  Я так люблю Жюли, что мне жалко бы было ее.  Как ты
думаешь, мой друг? -- сказала Анна Михайловна.
     Мысль  остаться в дураках  и даром  потерять  весь этот  месяц  тяжелой
меланхолической службы при Жюли и видеть все расписанные уже и употребленные
как следует в его воображении доходы  с пензенских имений в руках другого --
в особенности  в руках  глупого Анатоля,  оскорбляла  Бориса.  Он  поехал  к
Карагиным  с твердым намерением  сделать  предложение. Жюли встретила его  с
веселым и беззаботным видом, небрежно рассказывала о том, как ей весело было
на  вчерашнем бале, и  спрашивала, когда он едет. Несмотря на  то, что Борис
приехал  с  намерением  говорить о  своей любви  и потому  намеревался  быть
нежным, он раздражительно начал говорить о женском непостоянстве: о том, как
женщины легко могут переходить от грусти к радости и что  у них расположение
духа  зависит  только от того,  кто  за ними  ухаживает. Жюли оскорбилась  и
сказала, что это правда,  что для женщины нужно разнообразие, что все одно и
то же надоест каждому.
     -- Для этого я бы советовал  вам...  -- начал было Борис, желая сказать
ей колкость; но в ту же минуту ему пришла оскорбительная мысль, что он может
уехать из Москвы, не достигнув своей цели и даром потеряв свои труды (чего с
ним никогда ни  в чем не бывало).  Он  остановился в середине  речи, опустил
глаза, чтоб  не видать ее  неприятно-раздраженного  и нерешительного лица  и
сказал:  --  Я  совсем  не  с  тем,  чтобы  ссориться  с вами приехал  сюда.
Напротив... -- Он взглянул на нее, чтобы увериться, можно ли продолжать. Все
раздражение ее  вдруг исчезло, и беспокойные,  просящие  глаза были с жадным
ожиданием устремлены на  него. "Я  всегда могу устроиться  так,  чтобы редко
видеть ее", подумал  Борис.  "А  дело  начато  и должно  быть  сделано!"  Он
вспыхнул румянцем, поднял  на  нее  глаза  и  сказал  ей: --  "Вы знаете мои
чувства  к вам!" Говорить больше не нужно было: лицо Жюли сияло торжеством и
самодовольством; но она  заставила Бориса сказать ей  все,  что говорится  в
таких случаях, сказать, что он любит ее, и никогда ни одну  женщину не любил
более ее. Она знала, что за пензенские имения и нижегородские леса она могла
требовать этого и она получила то, что требовала.
     Жених  с невестой, не поминая  более о деревьях, обсыпающих их мраком и
меланхолией, делали планы о будущем устройстве блестящего дома в Петербурге,
делали визиты и приготавливали все для блестящей свадьбы.


VI.

     Граф Илья  Андреич в конце  января с  Наташей и Соней приехал в Москву.
Графиня  все была  нездорова, и  не могла ехать, -- а  нельзя было ждать  ее
выздоровления: князя  Андрея ждали в  Москву каждый  день; кроме  того нужно
было  закупать приданое,  нужно  было  продавать  подмосковную  и нужно было
воспользоваться присутствием старого  князя  в Москве, чтобы представить ему
его будущую невестку. Дом Ростовых  в Москве был не  топлен;  кроме того они
приехали на короткое время, графини не было с ними,  а  потому  Илья Андреич
решился  остановиться  в  Москве  у   Марьи  Дмитриевны  Ахросимовой,  давно
предлагавшей графу свое гостеприимство.
     Поздно вечером четыре возка Ростовых въехали во двор Марьи Дмитриевны в
старой Конюшенной.  Марья Дмитриевна  жила одна. Дочь  свою она  уже  выдала
замуж. Сыновья ее все были на службе.
     Она  держалась  все  так  же  прямо,  говорила  также  прямо, громко  и
решительно  всем свое мнение,  и всем  своим  существом как  будто  упрекала
других людей за  всякие слабости, страсти  и  увлечения, которых возможности
она  не  признавала.  С раннего  утра  в куцавейке, она  занималась домашним
хозяйством, потом ездила: по  праздникам к  обедни и  от обедни в  остроги и
тюрьмы, где  у  нее  бывали дела,  о которых  она никому не говорила,  а  по
будням, одевшись, дома принимала просителей  разных сословий, которые каждый
день  приходили  к ней, и потом обедала; за  обедом  сытным и вкусным всегда
бывало  человека три-четыре гостей,  после обеда делала партию в  бостон; на
ночь заставляла себе  читать газеты и новые книги,  а сама вязала. Редко она
делала  исключения  для выездов, и ежели выезжала,  то ездила только к самым
важным лицам в городе.
     Она  еще не  ложилась,  когда приехали Ростовы, и в  передней завизжала
дверь на блоке, пропуская  входивших с холода  Ростовых и их прислугу. Марья
Дмитриевна,  с  очками спущенными  на нос, закинув  назад голову,  стояла  в
дверях залы и  с строгим, сердитым видом смотрела на входящих. Можно бы было
подумать, что  она озлоблена против приезжих и сейчас  выгонит  их, ежели бы
она  не  отдавала  в  это  время заботливых  приказаний  людям  о  том,  как
разместить гостей и их вещи.
     --  Графские? -- сюда  неси, говорила она, указывая на чемоданы  и ни с
кем не здороваясь. -- Барышни, сюда налево. Ну, вы что лебезите! -- крикнула
она  на  девок. --  Самовар  чтобы  согреть!  -- Пополнела,  похорошела,  --
проговорила она,  притянув к себе за капор разрумянившуюся с мороза  Наташу.
--  Фу,  холодная!  Да  раздевайся  же скорее,  --  крикнула  она  на графа,
хотевшего подойти  к ее руке. -- Замерз, небось. Рому к чаю подать! Сонюшка,
bonjour,  -- сказала она  Соне,  этим французским приветствием оттеняя  свое
слегка-презрительное и ласковое отношение к Соне.
     Когда  все, раздевшись  и  оправившись с дороги, пришли  к  чаю,  Марья
Дмитриевна по порядку перецеловала всех.
     -- Душой рада, что приехали и что у меня остановились, -- говорила она.
--  Давно пора, --  сказала она, значительно взглянув на Наташу... -- старик
здесь и сына ждут со  дня на день. Надо,  надо с ним познакомиться. Ну да об
этом после поговорим, -- прибавила она, оглянув Соню взглядом, показывавшим,
что она при ней не желает говорить об этом. --  Теперь слушай, -- обратилась
она к графу, -- завтра что  же тебе  надо? За кем пошлешь?  Шиншина? --  она
загнула один  палец; -- плаксу Анну  Михайловну? -- два. Она здесь  с сыном.
Женится сын-то! Потом Безухова чтоль? И он здесь с женой. Он от нее  убежал,
а она за ним прискакала. Он  обедал у меня в середу. Ну, а их -- она указала
на  барышень -- завтра  свожу к  Иверской, а  потом и к  Обер-Шельме заедем.
Ведь, небось,  все  новое делать будете? С меня не берите, нынче рукава, вот
что! Намедни княжна Ирина Васильевна молодая ко мне приехала: страх глядеть,
точно два боченка на  руки надела. Ведь нынче, что день --  новая мода. Да у
тебя-то у самого какие дела? -- обратилась она строго к графу.
     -- Все вдруг подошло, -- отвечал  граф. --  Тряпки покупать, а  тут еще
покупатель на подмосковную и на дом. Уж ежели милость ваша будет, я времечко
выберу, съезжу в Маринское на денек, вам девчат моих прикину.
     -- Хорошо, хорошо, у меня целы будут. У меня как в Опекунском совете. Я
их и вывезу  куда надо, и побраню, и поласкаю, -- сказала Марья  Дмитриевна,
дотрогиваясь большой рукой до щеки любимицы и крестницы своей Наташи.
     На другой  день утром  Марья Дмитриевна свозила барышень к Иверской и к
m-me Обер-Шальме, которая так боялась Марьи Дмитриевны,  что всегда в убыток
уступала  ей наряды, только  бы поскорее выжить ее от себя. Марья Дмитриевна
заказала почти все  приданое. Вернувшись  она выгнала  всех кроме  Наташи из
комнаты и подозвала свою любимицу к своему креслу.
     -- Ну теперь поговорим. Поздравляю тебя с женишком. Подцепила  молодца!
Я рада за тебя;  и его с таких лет знаю (она указала  на аршин от земли). --
Наташа радостно краснела.  -- Я его люблю и всю семью его. Теперь слушай. Ты
ведь знаешь, старик князь Николай очень не желал, чтоб  сын женился. Нравный
старик!  Оно, разумеется, князь  Андрей  не  дитя, и без него  обойдется, да
против воли  в  семью  входить нехорошо.  Надо  мирно,  любовно. Ты  умница,
сумеешь  обойтись как  надо.  Ты добренько и умненько обойдись.  Вот  все  и
хорошо будет.
     Наташа молчала, как  думала  Марья  Дмитриевна  от застенчивости, но  в
сущности Наташе было  неприятно,  что  вмешивались  в  ее  дело  любви князя
Андрея, которое представлялось ей таким  особенным от  всех людских дел, что
никто, по ее понятиям, не  мог понимать его. Она любила и знала одного князя
Андрея, он  любил ее  и должен был приехать  на днях  и взять  ее. Больше ей
ничего не нужно было.
     --  Ты видишь  ли, я его  давно знаю,  и Машеньку, твою золовку, люблю.
Золовки -- колотовки,  ну а уж эта  мухи не обидит. Она  меня  просила ее  с
тобой свести. Ты завтра с отцом к ней поедешь, да приласкайся хорошенько: ты
моложе  ее. Как твой-то приедет, а уж ты и с сестрой  и с отцом  знакома,  и
тебя полюбили. Так или нет? Ведь лучше будет?
     -- Лучше, -- неохотно отвечала Наташа.

VII.

     На другой день, по совету Марьи Дмитриевны,  граф Илья Андреич поехал с
Наташей к князю  Николаю Андреичу. Граф  с невеселым духом собирался на этот
визит: в душе ему было страшно. Последнее свидание во время ополчения, когда
граф  в  ответ  на свое  приглашение к  обеду  выслушал горячий  выговор  за
недоставление людей,  было памятно  графу Илье  Андреичу. Наташа, одевшись в
свое лучшее платье,  была напротив в самом  веселом  расположении  духа. "Не
может быть, чтобы они не полюбили  меня, думала она: меня все всегда любили.
И я так готова  сделать для них все, что  они  пожелают, так готова полюбить
его  -- за то, что он отец, а ее  за то, что она сестра, что не за что им не
полюбить меня!"
     Они подъехали к старому, мрачному дому на Вздвиженке и вошли в сени.
     --   Ну,   Господи   благослови,   --   проговорил   граф,   полу-шутя,
полу-серьезно;  но  Наташа  заметила,  что  отец  ее  заторопился,  входя  в
переднюю, и робко, тихо спросил, дома ли князь  и княжна. После доклада о их
приезде  между  прислугой   князя  произошло  смятение.   Лакей,  побежавший
докладывать  о них, был  остановлен другим  лакеем  в зале  и они  шептали о
чем-то. В залу выбежала горничная девушка, и торопливо тоже говорила что-то,
упоминая о  княжне. Наконец один старый,  с сердитым  видом  лакей  вышел  и
доложил Ростовым, что князь принять не может, а княжна просит к себе. Первая
навстречу гостям вышла m-lle Bourienne. Она особенно учтиво встретила отца с
дочерью  и  проводила  их к  княжне. Княжна  с  взволнованным,  испуганным и
покрытым красными пятнами лицом выбежала, тяжело ступая, навстречу к гостям,
и тщетно пытаясь  казаться свободной и радушной. Наташа с первого взгляда не
понравилась   княжне   Марье.   Она   ей    показалась   слишком   нарядной,
легкомысленно-веселой и тщеславной.  Княжна  Марья не знала, что прежде, чем
она  увидала свою будущую невестку, она уже была дурно  расположена к ней по
невольной зависти к ее  красоте, молодости и счастию и по ревности  к  любви
своего брата. Кроме  этого непреодолимого  чувства антипатии  к ней,  княжна
Марья в  эту минуту  была взволнована еще тем,  что  при  докладе о  приезде
Ростовых,  князь закричал, что  ему их  не  нужно,  что  пусть  княжна Марья
принимает,  если хочет, а чтоб к нему их не  пускали. Княжна  Марья решилась
принять  Ростовых,  но  всякую  минуту  боялась,  как  бы  князь  не  сделал
какую-нибудь  выходку,  так  как  он  казался очень  взволнованным  приездом
Ростовых.
     --  Ну вот, я  вам, княжна милая,  привез мою певунью, --  сказал граф,
расшаркиваясь и беспокойно  оглядываясь, как  будто он боялся, не взойдет ли
старый князь. -- Уж как я рад, что вы познакомились... Жаль, жаль, что князь
все нездоров,  --  и сказав  еще  несколько  общих  фраз он встал.  -- Ежели
позволите,  княжна,  на  четверть часика  вам  прикинуть  мою  Наташу, я  бы
съездил, тут два шага, на Собачью  Площадку,  к  Анне Семеновне, и  заеду за
ней.
     Илья Андреич придумал эту дипломатическую хитрость для того, чтобы дать
простор  будущей золовке  объясниться с своей невесткой (как  он  сказал это
после дочери) и еще для того,  чтобы избежать возможности встречи с  князем,
которого он боялся. Он не сказал этого дочери, но Наташа поняла этот страх и
беспокойство своего отца и  почувствовала себя оскорбленною. Она  покраснела
за  своего  отца,  еще более рассердилась  за то, что  покраснела и  смелым,
вызывающим взглядом, говорившим про то, что она никого  не боится, взглянула
на княжну. Княжна сказала графу, что очень рада и просит его  только пробыть
подольше у Анны Семеновны, и Илья Андреич уехал.
     M-lle  Bourienne, несмотря  на  беспокойные,  бросаемые  на нее взгляды
княжны Марьи, желавшей с глазу на глаз поговорить с Наташей,  не выходила из
комнаты  и  держала  твердо разговор о московских  удовольствиях  и театрах.
Наташа   была   оскорблена   замешательством,    происшедшим   в   передней,
беспокойством  своего отца  и  неестественным  тоном княжны,  которая  -- ей
казалось  -- делала милость,  принимая ее. И потом  все  ей было  неприятно.
Княжна Марья ей не нравилась. Она казалась ей очень дурной собою, притворной
и  сухою.  Наташа  вдруг нравственно  съежилась  и  приняла  невольно  такой
небрежный тон, который еще более отталкивал от нее  княжну Марью. После пяти
минут  тяжелого, притворного  разговора, послышались  приближающиеся быстрые
шаги в туфлях. Лицо княжны Марьи выразило испуг,  дверь комнаты отворилась и
вошел князь в белом колпаке и халате.
     -- Ах,  сударыня,  --  заговорил он,  -- сударыня,  графиня...  графиня
Ростова, коли не ошибаюсь... прошу извинить, извинить... не  знал, сударыня.
Видит Бог не знал, что  вы  удостоили нас своим посещением, к дочери зашел в
таком костюме. Извинить  прошу... видит Бог не знал, -- повторил  он  так не
натурально,  ударяя  на слово Бог  и так неприятно, что княжна Марья стояла,
опустив глаза, не смея взглянуть  ни на отца, ни на Наташу.  Наташа, встав и
присев,  тоже  не  знала,  что  ей  делать.  Одна  m-lle  Bourienne  приятно
улыбалась.
     --  Прошу  извинить,  прошу  извинить! Видит  Бог не знал, -- пробурчал
старик и,  осмотрев с  головы до ног  Наташу, вышел. M-lle  Bourienne первая
нашлась после этого появления и начала разговор про нездоровье князя. Наташа
и княжна Марья молча смотрели друг на друга, и чем дольше они молча смотрели
друг  на друга,  не  высказывая  того,  что  им  нужно  было  высказать, тем
недоброжелательнее они думали друг о друге.
     Когда граф  вернулся, Наташа неучтиво обрадовалась  ему и  заторопилась
уезжать: она почти  ненавидела в эту минуту эту старую сухую княжну, которая
могла  поставить ее  в  такое  неловкое положение  и провести с ней полчаса,
ничего не сказав о князе Андрее. "Ведь я не могла же начать  первая говорить
о нем при этой француженке", думала Наташа. Княжна Марья между  тем мучилась
тем же  самым. Она  знала,  что ей надо было сказать Наташе, но она не могла
этого сделать и  потому, что m-lle  Bourienne мешала ей, и  потому, что  она
сама  не  знала,  отчего ей  так тяжело было начать говорить об  этом браке.
Когда уже граф выходил из  комнаты, княжна Марья быстрыми  шагами  подошла к
Наташе,  взяла  ее  за  руки  и,  тяжело  вздохнув,  сказала: "Постойте, мне
надо..." Наташа насмешливо, сама не зная над чем, смотрела на княжну Марью.
     -- Милая Натали,  -- сказала княжна  Марья, -- знайте, что я рада тому,
что брат  нашел счастье... --  Она  остановилась, чувствуя, что она  говорит
неправду. Наташа заметила эту остановку и угадала причину ее.
     --  Я  думаю,  княжна, что теперь неудобно говорить об этом, -- сказала
Наташа  с  внешним  достоинством  и  холодностью  и  с слезами,  которые она
чувствовала в горле.
     "Что я  сказала,  что я сделала!"  подумала  она,  как только вышла  из
комнаты.
     Долго ждали  в этот день Наташу к обеду.  Она  сидела в своей комнате и
рыдала, как ребенок, сморкаясь и всхлипывая. Соня стояла над ней  и целовала
ее в волосы.
     -- Наташа, об чем ты? --  говорила она. -- Что тебе за дело до них? Все
пройдет, Наташа.
     -- Нет, ежели бы ты знала, как это обидно... точно я...
     -- Не  говори,  Наташа, ведь ты  не  виновата,  так  что тебе за  дело?
Поцелуй меня, -- сказала Соня.
     Наташа подняла голову, и в губы поцеловав  свою подругу,  прижала к ней
свое мокрое лицо.
     -- Я не могу сказать, я не  знаю. Никто не виноват, -- говорила Наташа,
-- я виновата. Но все это больно ужасно. Ах, что он не едет!...
     Она с красными  глазами вышла к обеду. Марья Дмитриевна, знавшая о том,
как князь  принял  Ростовых, сделала вид,  что она не замечает расстроенного
лица Наташи и твердо и громко шутила за столом с графом и другими гостями.

VIII.

     В этот  вечер  Ростовы  поехали  в  оперу, на которую Марья  Дмитриевна
достала билет.
     Наташе не хотелось ехать, но нельзя было отказаться от ласковости Марьи
Дмитриевны, исключительно для нее предназначенной. Когда она, одетая,  вышла
в залу, дожидаясь отца и  поглядевшись в  большое зеркало, увидала,  что она
хороша, очень  хороша,  ей еще более стало грустно; но  грустно  сладостно и
любовно.
     "Боже  мой,  ежели  бы он был тут;  тогда бы  я не  так как  прежде,  с
какой-то глупой робостью перед чем-то, а по новому, просто,  обняла бы  его,
прижалась бы  к нему,  заставила бы его смотреть на меня теми  искательными,
любопытными глазами, которыми он так часто смотрел на меня и потом заставила
бы его смеяться, как  он смеялся тогда, и глаза его -- как я вижу эти глаза!
думала Наташа. -- И  что мне за дело  до  его  отца  и сестры: я  люблю  его
одного, его, его,  с этим лицом и глазами,  с его улыбкой, мужской и  вместе
детской... Нет, лучше не  думать о нем, не думать,  забыть, совсем забыть на
это время. Я не вынесу этого ожидания, я сейчас зарыдаю", -- и она отошла от
зеркала, делая над собой усилия, чтоб не заплакать. -- "И как может Соня так
ровно,  так спокойно любить  Николиньку, и  ждать  так  долго  и терпеливо"!
подумала она, глядя на входившую, тоже одетую, с веером в руках Соню.
     "Нет, она совсем другая. Я не могу"!
     Наташа чувствовала  себя в эту минуту такой размягченной и разнеженной,
что ей  мало было любить и знать, что она  любима:  ей нужно теперь,  сейчас
нужно  было  обнять любимого  человека  и говорить и слышать  от  него слова
любви, которыми было полно ее сердце. Пока она ехала в карете, сидя  рядом с
отцом, и  задумчиво глядела на  мелькавшие в мерзлом окне огни  фонарей, она
чувствовала себя еще влюбленнее и грустнее и  забыла с кем  и куда она едет.
Попав  в вереницу карет,  медленно визжа колесами  по снегу карета  Ростовых
подъехала к театру. Поспешно выскочили Наташа и Соня, подбирая платья; вышел
граф, поддерживаемый  лакеями,  и между  входившими  дамами  и  мужчинами  и
продающими афиши,  все  трое  пошли  в коридор  бенуара. Из-за  притворенных
дверей уже слышались звуки музыки.
     -- Nathalie, vos cheveux, [16] -- прошептала Соня. Капельдинер
учтиво и поспешно проскользнул перед  дамами  и отворил дверь  ложи.  Музыка
ярче  стала слышна  в  дверь, блеснули освещенные  ряды  лож  с  обнаженными
плечами  и  руками  дам,  и  шумящий  и  блестящий  мундирами  партер. Дама,
входившая в соседний бенуар,  оглянула Наташу женским, завистливым взглядом.
Занавесь еще  не поднималась  и  играли увертюру.  Наташа, оправляя  платье,
прошла вместе с Соней и села, оглядывая освещенные ряды противуположных лож.
Давно  не  испытанное  ею ощущение  того,  что  сотни  глаз  смотрят  на  ее
обнаженные  руки и  шею, вдруг и приятно и неприятно  охватило  ее,  вызывая
целый рой соответствующих этому ощущению воспоминаний, желаний и волнений.
     Две  замечательно хорошенькие девушки, Наташа  и Соня,  с  графом Ильей
Андреичем, которого давно не видно было в  Москве,  обратили на  себя  общее
внимание. Кроме того все знали  смутно про сговор  Наташи с  князем Андреем,
знали, что с  тех  пор Ростовы жили в деревне, и с  любопытством смотрели на
невесту одного из лучших женихов России.
     Наташа  похорошела в  деревне,  как все ей  говорили,  а в  этот вечер,
благодаря  своему  взволнованному   состоянию,  была  особенно  хороша.  Она
поражала полнотой  жизни и  красоты,  в  соединении  с равнодушием ко  всему
окружающему.  Ее  черные  глаза  смотрели на толпу, никого  не отыскивая,  а
тонкая,  обнаженная  выше  локтя  рука,  облокоченная  на  бархатную  рампу,
очевидно бессознательно, в такт увертюры,  сжималась и  разжималась,  комкая
афишу.
     -- Посмотри, вот Аленина -- говорила Соня, -- с матерью кажется!
     -- Батюшки! Михаил Кирилыч-то еще потолстел, -- говорил старый граф.
     -- Смотрите! Анна Михайловна наша в токе какой!
     -- Карагины, Жюли  и Борис  с  ними. Сейчас видно жениха с невестой. --
Друбецкой сделал предложение!
     -- Как же, нынче узнал, -- сказал Шиншин, входивший в ложу Ростовых.
     Наташа посмотрела по  тому направлению,  по которому  смотрел  отец,  и
увидала,  Жюли, которая  с жемчугами  на  толстой красной шее (Наташа знала,
обсыпанной пудрой) сидела с счастливым видом, рядом с матерью.
     Позади их  с  улыбкой, наклоненная ухом  ко рту Жюли, виднелась  гладко
причесанная,  красивая  голова  Бориса. Он исподлобья  смотрел на Ростовых и
улыбаясь говорил что-то своей невесте.
     "Они  говорят про нас,  про  меня с ним!" подумала Наташа. "И он  верно
успокоивает  ревность ко мне своей невесты:  напрасно беспокоятся! Ежели  бы
они знали, как мне ни до кого из них нет дела".
     Сзади сидела в зеленой  токе,  с преданным  воле Божией  и  счастливым,
праздничным лицом, Анна Михайловна. В ложе их стояла  та атмосфера -- жениха
с невестой, которую так знала и любила Наташа. Она отвернулась и  вдруг все,
что было унизительного в ее утреннем посещении, вспомнилось ей.
     "Какое право  он имеет не  хотеть принять меня в свое родство? Ах лучше
не  думать об  этом, не  думать  до его приезда!"  сказала она  себе и стала
оглядывать знакомые  и незнакомые лица  в партере. Впереди партера, в  самой
середине, облокотившись  спиной  к  рампе, стоял Долохов  с огромной, кверху
зачесанной  копной курчавых  волос, в  персидском костюме. Он стоял на самом
виду театра,  зная,  что  он обращает  на  себя  внимание  всей залы, так же
свободно, как будто он стоял в своей комнате. Около  него столпившись стояла
самая блестящая молодежь Москвы, и он видимо первенствовал между ними.
     Граф Илья Андреич, смеясь,  подтолкнул краснеющую Соню,  указывая ей на
прежнего обожателя.
     --  Узнала? -- спросил он. -- И  откуда он взялся,  -- обратился граф к
Шиншину, -- ведь он пропадал куда-то?
     --  Пропадал,  -- отвечал  Шиншин.  -- На Кавказе  был, а там бежал, и,
говорят,  у какого-то владетельного князя был министром  в Персии, убил  там
брата шахова: ну с ума все и сходят  московские барыни! Dolochoff le Persan,
[17]  да и  кончено.  У  нас  теперь нет  слова  без  Долохова:  им
клянутся, на него  зовут как на стерлядь, -- говорил Шиншин. -- Долохов,  да
Курагин Анатоль -- всех у нас барынь с ума свели.
     В соседний бенуар вошла высокая, красивая дама с огромной косой и очень
оголенными, белыми, полными плечами  и  шеей,  на которой была двойная нитка
больших жемчугов, и долго усаживалась, шумя своим толстым шелковым платьем.
     Наташа  невольно вглядывалась  в  эту шею,  плечи, жемчуги,  прическу и
любовалась  красотой  плеч и жемчугов. В то время как Наташа уже  второй раз
вглядывалась  в нее, дама оглянулась  и, встретившись глазами с графом Ильей
Андреичем, кивнула ему головой и улыбнулась. Это была графиня Безухова, жена
Пьера. Илья Андреич, знавший всех на свете, перегнувшись, заговорил с ней.
     --  Давно пожаловали, графиня? -- заговорил он. -- Приду,  приду, ручку
поцелую.  А  я  вот приехал  по  делам  и  девочек  своих  с  собой  привез.
Бесподобно, говорят, Семенова играет, -- говорил Илья Андреич. -- Граф  Петр
Кириллович нас никогда не забывал. Он здесь?
     --  Да, он  хотел зайти,  -- сказала  Элен и внимательно посмотрела  на
Наташу.
     Граф Илья Андреич опять сел на свое место.
     -- Ведь хороша? -- шопотом сказал он Наташе.
     --  Чудо!  --  сказала  Наташа,  --  вот  влюбиться можно! В  это время
зазвучали последние  аккорды увертюры и  застучала палочка капельмейстера. В
партере прошли на места запоздавшие мужчины и поднялась занавесь.
     Как только  поднялась занавесь, в ложах и партере  все замолкло, и  все
мужчины, старые и молодые,  в  мундирах и фраках, все женщины в  драгоценных
каменьях  на  голом  теле, с жадным любопытством  устремили  все внимание на
сцену. Наташа тоже стала смотреть.


IX.

     На сцене были ровные доски по средине, с боков стояли крашеные картины,
изображавшие деревья,  позади  было  протянуто полотно на досках. В середине
сцены сидели девицы в красных корсажах и белых юбках. Одна, очень толстая, в
шелковом  белом  платье, сидела  особо  на низкой скамеечке,  к которой  был
приклеен сзади зеленый картон. Все  они пели  что-то. Когда они кончили свою
песню, девица в белом подошла к будочке суфлера, и к  ней подошел мужчина  в
шелковых, в обтяжку, панталонах  на толстых ногах, с пером и кинжалом и стал
петь и разводить руками.
     Мужчина в  обтянутых панталонах пропел  один, потом  пропела она. Потом
оба замолкли,  заиграла  музыка, и  мужчина стал  перебирать  пальцами  руку
девицы  в  белом  платье,  очевидно  выжидая опять такта, чтобы  начать свою
партию  вместе  с  нею. Они пропели  вдвоем, и все  в театре стали хлопать и
кричать, а мужчина и женщина на сцене, которые изображали влюбленных, стали,
улыбаясь и разводя руками, кланяться.
     После  деревни  и  в  том  серьезном  настроении,  в котором находилась
Наташа, все  это  было дико и удивительно ей. Она не могла следить за  ходом
оперы,  не могла  даже слышать  музыку: она видела только крашеные картоны и
странно-наряженных мужчин  и женщин,  при ярком  свете  странно двигавшихся,
говоривших и певших; она знала, что все это должно было представлять, но все
это было так вычурно-фальшиво и ненатурально, что ей становилось то совестно
за  актеров,  то  смешно  на  них. Она  оглядывалась  вокруг  себя,  на лица
зрителей, отыскивая в  них то же чувство насмешки и недоумения, которое было
в  ней;  но  все лица были  внимательны к  тому, что  происходило на сцене и
выражали притворное,  как  казалось Наташе, восхищение. "Должно быть это так
надобно!"  думала  Наташа.  Она  попеременно  оглядывалась  то  на эти  ряды
припомаженных голов в партере, то на оголенных женщин в ложах, в особенности
на свою  соседку Элен,  которая,  совершенно раздетая, с  тихой и  спокойной
улыбкой, не спуская глаз, смотрела на сцену, ощущая яркий свет,  разлитый по
всей  зале и теплый, толпою  согретый воздух. Наташа  мало-по-малу  начинала
приходить в давно не  испытанное ею состояние опьянения. Она не помнила, что
она и  где она и что  перед ней делается.  Она  смотрела и думала,  и  самые
странные мысли неожиданно, без связи, мелькали в ее голове. То ей  приходила
мысль вскочить  на рампу  и  пропеть  ту арию, которую пела  актриса,  то ей
хотелось зацепить веером недалеко от нее  сидевшего старичка, то перегнуться
к Элен и защекотать ее.
     В  одну  из  минут,  когда на  сцене  все затихло, ожидая  начала арии,
скрипнула  входная  дверь  партера, на той стороне где была ложа Ростовых, и
зазвучали шаги запоздавшего  мужчины.  "Вот он Курагин!"  прошептал  Шиншин.
Графиня  Безухова  улыбаясь  обернулась к  входящему.  Наташа  посмотрела по
направлению  глаз  графини  Безуховой  и  увидала  необыкновенно   красивого
адъютанта, с самоуверенным и вместе учтивым видом подходящего к их ложе. Это
был Анатоль Курагин,  которого она давно видела и заметила на  петербургском
бале. Он был теперь  в адъютантском мундире с одной эполетой и эксельбантом.
Он  шел сдержанной, молодецкой походкой, которая была бы смешна, ежели бы он
не  был так  хорош  собой и ежели  бы на прекрасном лице  не было бы  такого
выражения  добродушного  довольства и веселия. Несмотря на то, что  действие
шло, он, не  торопясь,  слегка побрякивая шпорами и  саблей, плавно и высоко
неся свою надушенную  красивую голову,  шел  по ковру  коридора. Взглянув на
Наташу,  он  подошел к сестре, положил руку  в облитой  перчатке  на край ее
ложи, тряхнул ей головой и наклонясь спросил что-то, указывая на Наташу.
     -- Mais charmante! [18] -- сказал он, очевидно про Наташу, как
не столько слышала она, сколько поняла по движению его губ. Потом он  прошел
в первый  ряд и сел подле Долохова, дружески и небрежно толкнув локтем  того
Долохова, с которым так заискивающе обращались другие. Он, весело подмигнув,
улыбнулся ему и уперся ногой в рампу.
     -- Как похожи брат с сестрой! -- сказал граф. -- И как хороши оба!
     Шиншин  вполголоса  начал  рассказывать  графу какую-то историю интриги
Курагина  в  Москве,  к  которой Наташа  прислушалась именно потому,  что он
сказал про нее charmante.
     Первый акт кончился, в партере  все встали, перепутались и стали ходить
и выходить.
     Борис пришел  в ложу  Ростовых,  очень  просто  принял поздравления  и,
приподняв брови, с  рассеянной  улыбкой, передал  Наташе и  Соне просьбу его
невесты,  чтобы  они  были  на  ее  свадьбе, и  вышел.  Наташа  с веселой  и
кокетливой улыбкой разговаривала с ним и поздравляла с женитьбой того самого
Бориса, в которого она была  влюблена прежде. В  том  состоянии опьянения, в
котором она находилась, все казалось просто и естественно.
     Голая Элен сидела подле нее и одинаково  всем улыбалась; и точно так же
улыбнулась Наташа Борису.
     Ложа Элен наполнилась и окружилась со стороны партера самыми знатными и
умными мужчинами, которые, казалось, наперерыв желали показать всем, что они
знакомы с ней.
     Курагин весь  этот антракт стоял с Долоховым впереди  у рампы, глядя на
ложу  Ростовых.  Наташа  знала, что он говорил про  нее, и это доставляло ей
удовольствие. Она  даже повернулась так, чтобы ему виден был ее  профиль, по
ее  понятиям, в  самом  выгодном  положении. Перед началом  второго  акта  в
партере показалась  фигура Пьера,  которого еще с приезда не видали Ростовы.
Лицо его было грустно, и он еще потолстел, с  тех пор как  его последний раз
видела Наташа. Он, никого не замечая, прошел в  первые ряды. Анатоль подошел
к нему и стал что-то говорить  ему, глядя и указывая на ложу Ростовых. Пьер,
увидав Наташу, оживился  и поспешно,  по  рядам, пошел к их  ложе. Подойдя к
ним,  он облокотился  и  улыбаясь долго говорил с  Наташей. Во время  своего
разговора с Пьером, Наташа услыхала в ложе графини Безуховой мужской голос и
почему-то  узнала, что это был Курагин. Она  оглянулась  и встретилась с ним
глазами.  Он  почти улыбаясь  смотрел  ей прямо  в глаза  таким восхищенным,
ласковым  взглядом,  что  казалось  странно быть  от него  так  близко,  так
смотреть на него, быть  так уверенной, что  нравишься  ему, и не  быть с ним
знакомой.
     Во  втором акте были  картины,  изображающие монументы и  была  дыра  в
полотне, изображающая луну, и абажуры на  рампе  подняли,  и стали  играть в
басу  трубы  и контрабасы,  и  справа и  слева  вышло  много людей  в черных
мантиях. Люди стали  махать  руками, и в  руках  у  них  было  что-то  вроде
кинжалов; потом прибежали еще какие-то  люди и стали тащить прочь ту девицу,
которая была прежде в  белом, а теперь в  голубом платье. Они не утащили  ее
сразу, а долго с ней пели, а потом уже ее утащили, и за кулисами ударили три
раза  во что-то металлическое,  и  все  стали  на  колена и запели  молитву.
Несколько раз все эти действия прерывались восторженными криками зрителей.
     Во время этого акта Наташа всякий раз, как взглядывала в партер, видела
Анатоля Курагина, перекинувшего руку  через спинку  кресла и  смотревшего на
нее. Ей приятно  было видеть, что он так пленен ею, и не приходило в голову,
чтобы в этом было что-нибудь дурное.
     Когда второй акт кончился, графиня Безухова встала, повернулась  к ложе
Ростовых (грудь ее совершенно была обнажена),  пальчиком в перчатке поманила
к себе старого графа, и не обращая внимания на вошедших к ней в ложу, начала
любезно улыбаясь говорить с ним.
     --  Да познакомьте же  меня с вашими  прелестными дочерьми, --  сказала
она, -- весь город про них кричит, а я их не знаю.
     Наташа встала и присела  великолепной графине. Наташе так приятна  была
похвала этой блестящей красавицы, что она покраснела от удовольствия.
     -- Я теперь тоже хочу сделаться москвичкой, -- говорила  Элен. -- И как
вам не совестно зарыть такие перлы в деревне!
     Графиня  Безухая,  по справедливости, имела  репутацию  обворожительной
женщины. Она  могла  говорить то,  чего не думала, и в  особенности льстить,
совершенно просто и натурально.
     -- Нет, милый граф,  вы  мне позвольте заняться вашими дочерьми. Я хоть
теперь здесь не  надолго. И вы тоже. Я постараюсь повеселить  ваших. Я еще в
Петербурге много слышала о вас, и хотела вас узнать, -- сказала она Наташе с
своей  однообразно-красивой  улыбкой. -- Я слышала о вас и от моего пажа  --
Друбецкого.  Вы слышали,  он  женится? И от друга моего мужа -- Болконского,
князя Андрея Болконского, -- сказала она с особенным ударением, намекая этим
на то, что она знала  отношения его к Наташе. -- Она попросила, чтобы  лучше
познакомиться,   позволить  одной  из  барышень  посидеть   остальную  часть
спектакля в ее ложе, и Наташа перешла к ней.
     В третьем акте был на сцене  представлен дворец, в котором горело много
свечей и повешены были картины, изображавшие рыцарей с бородками. В середине
стояли, вероятно, царь и царица. Царь замахал правою рукою, и, видимо робея,
дурно  пропел  что-то,  и  сел на  малиновый трон. Девица,  бывшая сначала в
белом, потом в голубом,  теперь  была  одета в  одной рубашке с распущенными
волосами  и  стояла около  трона.  Она о  чем-то горестно пела, обращаясь  к
царице; но царь строго махнул рукой, и с боков вышли мужчины с голыми ногами
и женщины  с  голыми  ногами,  и  стали  танцовать все вместе. Потом скрипки
заиграли очень тонко  и  весело,  одна из  девиц с  голыми толстыми ногами и
худыми руками, отделившись от других, отошла  за  кулисы, поправила  корсаж,
вышла на  середину  и стала прыгать и скоро бить одной ногой о другую. Все в
партере захлопали руками и  закричали браво. Потом один мужчина стал в угол.
В оркестре заиграли громче  в цимбалы и трубы, и один этот мужчина  с голыми
ногами  стал прыгать  очень высоко  и  семенить ногами.  (Мужчина  этот  был
Duport, получавший  60 тысяч в год за это искусство.) Все в партере, в ложах
и райке стали хлопать и кричать  изо всех сил, и мужчина  остановился и стал
улыбаться  и кланяться на все стороны. Потом танцовали еще другие,  с голыми
ногами,  мужчины и женщины, потом опять один  из царей  закричал что-то  под
музыку,  и все  стали петь. Но вдруг  сделалась буря, в оркестре послышались
хроматические гаммы и аккорды уменьшенной септимы, и все побежали и потащили
опять одного из присутствующих за кулисы, и занавесь опустилась. Опять между
зрителями  поднялся страшный шум и треск, и все с восторженными лицами стали
кричать: Дюпора! Дюпора! Дюпора!  Наташа уже не находила этого странным. Она
с удовольствием, радостно улыбаясь, смотрела вокруг себя.
     -- N'est ce pas qu'il est admirable -- Duport? [19] -- сказала
Элен, обращаясь к ней.
     -- Oh, oui, [20] -- отвечала Наташа.


X.

     В антракте в ложе Элен пахнуло холодом, отворилась дверь и, нагибаясь и
стараясь не зацепить кого-нибудь, вошел Анатоль.
     -- Позвольте мне вам представить брата, -- беспокойно перебегая глазами
с Наташи на  Анатоля, сказала  Элен.  Наташа  через голое плечо  оборотила к
красавцу свою хорошенькую головку  и улыбнулась. Анатоль, который вблизи был
так же хорош, как и издали, подсел к ней и сказал, что давно желал иметь это
удовольствие, еще с  Нарышкинского бала,  на  котором он  имел удовольствие,
которое не  забыл, видеть ее. Курагин с женщинами был гораздо умнее и проще,
чем  в  мужском обществе.  Он говорил  смело и  просто, и  Наташу странно  и
приятно поразило  то, что не только не было  ничего  такого страшного в этом
человеке, про которого так много рассказывали,  но что  напротив у него была
самая наивная, веселая и добродушная улыбка.
     Курагин спросил про  впечатление спектакля и рассказал ей про то, как в
прошлый спектакль Семенова играя, упала.
     -- А знаете, графиня, -- сказал он, вдруг обращаясь к ней, как к старой
давнишней знакомой, -- у нас устраивается  карусель в костюмах; вам бы  надо
участвовать в нем: будет очень весело. Все сбираются у Карагиных. Пожалуйста
приезжайте, право, а? -- проговорил он.
     Говоря это, он не спускал улыбающихся глаз с  лица,  с шеи, с оголенных
рук Наташи. Наташа  несомненно  знала,  что  он восхищается  ею. Ей было это
приятно,  но почему-то ей  тесно  и тяжело становилось от  его  присутствия.
Когда она не смотрела на него, она чувствовала, что  он смотрел на ее плечи,
и она  невольно  перехватывала его взгляд,  чтоб он уж  лучше смотрел на  ее
глаза. Но, глядя ему в глаза, она со страхом  чувствовала, что между им и ей
совсем нет той преграды стыдливости, которую  она  всегда  чувствовала между
собой  и  другими  мужчинами.  Она,  сама  не  зная  как,  через  пять минут
чувствовала себя страшно-близкой к этому человеку. Когда она отворачивалась,
она боялась, как бы он сзади не взял ее за голую  руку, не поцеловал бы ее в
шею. Они говорили о самых простых вещах  и она чувствовала, что они  близки,
как  она никогда не была с мужчиной. Наташа  оглядывалась на Элен и на отца,
как  будто  спрашивая  их,  что  такое  это  значило;  но  Элен  была занята
разговором с каким-то  генералом и не  ответила на ее взгляд, а  взгляд отца
ничего не сказал ей, как только  то, что он  всегда говорил: "весело, ну я и
рад".
     В одну из  минут неловкого молчания, во время  которых  Анатоль  своими
выпуклыми глазами спокойно и упорно смотрел на  нее, Наташа,  чтобы прервать
это  молчание,  спросила его,  как ему  нравится Москва. Наташа  спросила  и
покраснела. Ей постоянно казалось, что что-то неприличное она делает, говоря
с ним. Анатоль улыбнулся, как бы ободряя ее.
     -- Сначала мне мало  нравилась, потому что, что  делает город приятным,
ce sont  les jolies femmes,  [21] не  правда ли? Ну а теперь  очень
нравится, --  сказал он,  значительно глядя на  нее. -- Поедете на карусель,
графиня? Поезжайте, --  сказал он,  и, протянув руку к ее букету  и  понижая
голос, сказал: -- Vous serez la plus jolie.  Venez, chère comtesse, et comme
gage donnez moi cette fleur. [22]
     Наташа  не  поняла того, что  он  сказал,  так  же как  он  сам, но она
чувствовала,  что в  непонятных словах его был неприличный  умысел.  Она  не
знала, что сказать и отвернулась, как будто не слыхала того, что  он сказал.
Но только что  она отвернулась, она подумала, что он тут сзади так близко от
нее.
     "Что  он  теперь?   Он  сконфужен?  Рассержен?  Надо  поправить   это?"
спрашивала она сама  себя. Она не могла удержаться, чтобы не оглянуться. Она
прямо  в глаза взглянула ему, и его  близость  и  уверенность, и добродушная
ласковость улыбки победили ее. Она улыбнулась  точно так же, как и он, глядя
прямо  в глаза ему. И опять она с ужасом чувствовала, что между ним и ею нет
никакой преграды.
     Опять  поднялась занавесь. Анатоль вышел из ложи, спокойный  и веселый.
Наташа вернулась к отцу  в  ложу, совершенно  уже  подчиненная тому миру,  в
котором она  находилась. Все, что  происходило перед  ней,  уже казалось  ей
вполне естественным; но за то все прежние мысли ее о женихе, о княжне Марье,
о  деревенской жизни  ни разу не пришли ей в голову, как  будто  все то было
давно, давно прошедшее.
     В четвертом акте  был какой-то  чорт, который  пел, махая рукою до  тех
пор, пока не выдвинули под ним доски, и он  не опустился туда. Наташа только
это и видела из  четвертого акта: что-то волновало  и мучило ее,  и причиной
этого волнения был Курагин,  за которым она невольно  следила глазами. Когда
они выходили из театра, Анатоль подошел к ним, вызвал их карету и подсаживал
их. Подсаживая Наташу, он пожал ей руку выше локтя.  Наташа, взволнованная и
красная,  оглянулась  на  него. Он, блестя  своими глазами и нежно улыбаясь,
смотрел на нее.
     -- -- -
     Только приехав домой,  Наташа могла  ясно  обдумать все  то,  что с ней
было, и вдруг  вспомнив князя Андрея, она ужаснулась, и при всех за чаем, за
который  все сели  после театра,  громко ахнула и раскрасневшись выбежала из
комнаты. -- "Боже мой! Я погибла! сказала она себе. Как я могла допустить до
этого?" думала она.  Долго она сидела  закрыв  раскрасневшееся  лицо руками,
стараясь дать себе ясный отчет в том, что было  с нею, и  не могла ни понять
того, что с ней было, ни того, что  она  чувствовала. Все казалось ей темно,
неясно  и  страшно. Там, в этой  огромной,  освещенной зале,  где по  мокрым
доскам прыгал под музыку  с голыми ногами Duport в  курточке с блестками,  и
девицы, и  старики,  и голая с спокойной  и  гордой улыбкой  Элен в восторге
кричали браво,  -- там под тенью этой Элен, там это было все ясно  и просто;
но  теперь  одной, самой с собой, это было непонятно. -- "Что это такое? Что
такое этот страх,  который я  испытывала  к  нему?  Что такое  эти угрызения
совести, которые я испытываю теперь"? думала она.
     Одной  старой  графине  Наташа  в состоянии  была бы  ночью  в  постели
рассказать  все, что она думала.  Соня, она знала, с своим строгим и цельным
взглядом, или ничего бы не  поняла,  или ужаснулась бы ее признанию.  Наташа
одна сама с собой старалась разрешить то, что ее мучило.
     "Погибла ли я  для любви князя Андрея или нет? спрашивала она себя и  с
успокоительной усмешкой отвечала себе: Что я  за  дура, что я спрашиваю это?
Что ж со мной было? Ничего.  Я ничего  не  сделала,  ничем не вызвала этого.
Никто не узнает, и  я  его не увижу больше никогда, говорила она себе. Стало
быть  ясно, что ничего  не  случилось, что не в чем раскаиваться, что  князь
Андрей может любить  меня и такою. Но какою такою? Ах  Боже, Боже мой! зачем
его  нет тут"! Наташа  успокоивалась на мгновенье,  но  потом опять какой-то
инстинкт  говорил ей, что  хотя все это и правда  и хотя ничего не  было  --
инстинкт  говорил  ей,  что  вся прежняя  чистота любви ее  к  князю  Андрею
погибла. И она  опять  в  своем  воображении повторяла  весь свой разговор с
Курагиным  и представляла себе лицо, жесты и нежную улыбку этого красивого и
смелого человека, в то время как он пожал ее руку.


XI.

     Анатоль  Курагин  жил  в  Москве,  потому   что  отец  отослал  его  из
Петербурга, где он проживал больше двадцати тысяч  в год деньгами и  столько
же долгами, которые кредиторы требовали с отца.
     Отец объявил сыну, что он в последний  раз платит половину  его долгов;
но  только   с   тем,  чтобы  он  ехал  в  Москву  в   должность   адъютанта
главнокомандующего, которую он  ему  выхлопотал, и постарался бы там наконец
сделать хорошую партию. Он указал ему на княжну Марью и Жюли Карагину.
     Анатоль  согласился и поехал в  Москву,  где остановился у Пьера.  Пьер
принял  Анатоля сначала неохотно, но потом привык к нему, иногда ездил с ним
на его кутежи и, под предлогом займа, давал ему деньги.
     Анатоль, как справедливо говорил про него Шиншин, с тех пор как приехал
в  Москву,  сводил с ума всех московских  барынь в  особенности тем,  что он
пренебрегал ими и очевидно предпочитал  им  цыганок и французских  актрис, с
главою  которых --  mademoiselle  Georges,  как  говорили, он был  в близких
сношениях. Он не пропускал  ни одного кутежа у Данилова и других весельчаков
Москвы, напролет пил  целые ночи, перепивая всех, и бывал на всех вечерах  и
балах  высшего  света. Рассказывали  про несколько интриг  его с московскими
дамами, и на балах он ухаживал за некоторыми. Но с девицами, в особенности с
богатыми невестами,  которые были большей частью все дурны, он не сближался,
тем более, что Анатоль, чего никто не знал, кроме самых  близких друзей его,
был  два года тому назад женат. Два года тому  назад,  во время  стоянки его
полка в Польше, один польский небогатый помещик заставил Анатоля жениться на
своей дочери.
     Анатоль весьма скоро бросил свою жену и за деньги, которые он условился
высылать тестю, выговорил себе право слыть за холостого человека.
     Анатоль  был всегда  доволен своим положением, собою  и другими. Он был
инстинктивно всем существом своим убежден в  том,  что ему нельзя было  жить
иначе, чем как он жил, и что он никогда в жизни не сделал ничего дурного. Он
не был в состоянии обдумать  ни  того, как  его поступки могут отозваться на
других, ни того, что может выйти  из такого или такого его поступка. Он  был
убежден, что  как утка сотворена так, что она всегда должна жить в воде, так
и он сотворен Богом так, что должен жить в  тридцать тысяч дохода и занимать
всегда высшее положение в обществе. Он так твердо верил в это, что, глядя на
него,  и  другие  были  убеждены  в этом и  не  отказывали ему ни  в  высшем
положении в свете, ни в деньгах, которые он, очевидно, без отдачи занимал  у
встречного и поперечного.
     Он не был игрок,  по крайней мере никогда не желал  выигрыша. Он не был
тщеславен. Ему было совершенно все равно, что бы об нем ни думали. Еще менее
он мог быть повинен  в честолюбии. Он несколько раз дразнил отца, портя свою
карьеру,  и  смеялся над  всеми почестями.  Он был не  скуп  и  не отказывал
никому, кто просил у него. Одно, что он любил, это было веселье и женщины, и
так как по его  понятиям  в этих  вкусах  не было  ничего неблагородного,  а
обдумать  то, что выходило для других людей из удовлетворения его вкусов, он
не  мог, то в  душе своей он считал себя безукоризненным человеком, искренно
презирал подлецов и дурных людей и с спокойной совестью высоко носил голову.
     У  кутил,  у  этих  мужских  магдалин,  есть  тайное  чувство  сознания
невинности, такое же, как  и у магдалин-женщин, основанное на той же надежде
прощения.  "Ей  все  простится, потому что  она  много  любила,  и  ему  все
простится, потому что он много веселился".
     Долохов, в этом году появившийся опять в Москве после своего изгнания и
персидских  похождений,  и  ведший  роскошную  игорную   и  кутежную  жизнь,
сблизился с  старым  петербургским  товарищем Курагиным и пользовался им для
своих целей.
     Анатоль  искренно  любил  Долохова  за  его  ум  и  удальство. Долохов,
которому  были нужны имя, знатность, связи Анатоля Курагина  для  приманки в
свое игорное общество богатых молодых людей, не давая ему этого чувствовать,
пользовался и забавлялся Курагиным. Кроме расчета, по которому ему был нужен
Анатоль, самый  процесс управления чужою волей был наслаждением, привычкой и
потребностью для Долохова.
     Наташа  произвела  сильное впечатление на  Курагина. Он за ужином после
театра с приемами знатока разобрал перед Долоховым достоинство ее рук, плеч,
ног и волос, и объявил  свое решение приволокнуться за нею. Что могло  выйти
из  этого  ухаживанья -- Анатоль не мог обдумать и знать, как он  никогда не
знал того, что выйдет из каждого его поступка.
     -- Хороша, брат, да не про нас, -- сказал ему Долохов.
     -- Я скажу сестре, чтобы она позвала ее обедать, -- сказал  Анатоль. --
А?
     -- Ты подожди лучше, когда замуж выйдет...
     --  Ты  знаешь,  --  сказал Анатоль,  --  j'adore  les  petites filles:
[23] -- сейчас потеряется.
     -- Ты уж попался раз на  petite fille, [24] -- сказал Долохов,
знавший про женитьбу Анатоля. -- Смотри!
     -- Ну уж два раза нельзя! А? -- сказал Анатоль, добродушно смеясь.


XII.

     Следующий  после  театра  день  Ростовы  никуда  не  ездили и никто  не
приезжал   к   ним.  Марья  Дмитриевна  о   чем-то,   скрывая   от   Наташи,
переговаривалась с ее отцом. Наташа догадывалась, что они говорили  о старом
князе и что-то  придумывали, и ее беспокоило и  оскорбляло это.  Она  всякую
минуту  ждала  князя Андрея, и два раза в этот  день  посылала  дворника  на
Вздвиженку  узнавать,  не  приехал  ли  он.  Он не приезжал. Ей было  теперь
тяжеле,  чем  первые дни своего  приезда. К  нетерпению и  грусти  ее о  нем
присоединились  неприятное  воспоминание о  свидании  с  княжной  Марьей и с
старым князем, и страх и  беспокойство, которым она не знала причины. Ей все
казалось, что  или он никогда не приедет,  или что прежде, чем он приедет, с
ней   случится  что-нибудь.   Она  не   могла,  как   прежде,   спокойно   и
продолжительно,  одна  сама с  собой думать о  нем.  Как только она начинала
думать  о нем, к воспоминанию о  нем присоединялось  воспоминание  о  старом
князе,  о  княжне  Марье и  о последнем  спектакле, и о  Курагине.  Ей опять
представлялся  вопрос, не виновата ли она,  не нарушена ли  уже  ее верность
князю  Андрею,  и  опять   она  заставала  себя  до  малейших   подробностей
воспоминающею  каждое  слово,  каждый жест, каждый оттенок игры выражения на
лице этого человека, умевшего  возбудить в ней непонятное для нее и страшное
чувство.  На  взгляд домашних, Наташа казалась оживленнее  обыкновенного, но
она далеко была не так спокойна и счастлива, как была прежде.
     В воскресение утром Марья Дмитриевна пригласила своих гостей к обедни в
свой приход Успенья на Могильцах.
     --  Я этих  модных  церквей не  люблю, -- говорила  она, видимо гордясь
своим  свободомыслием. --  Везде  Бог  один.  Поп у  нас прекрасный,  служит
прилично, так это благородно, и дьякон тоже. Разве от  этого святость какая,
что концерты на клиросе поют? Не люблю, одно баловство!
     Марья Дмитриевна любила воскресные  дни и  умела праздновать их. Дом ее
бывал  весь вымыт и  вычищен  в субботу;  люди  и она не работали, все  были
празднично  разряжены,  и   все  бывали  у   обедни.  К   господскому  обеду
прибавлялись  кушанья, и людям давалась  водка и жареный гусь или поросенок.
Но ни на чем во всем доме  так  не бывал заметен  праздник, как на  широком,
строгом  лице  Марьи  Дмитриевны,   в  этот  день  принимавшем  неизменяемое
выражение торжественности.
     Когда напились  кофе после обедни,  в гостиной с снятыми чехлами, Марье
Дмитриевне  доложили,  что карета готова, и  она с строгим  видом, одетая  в
парадную шаль, в которой она делала визиты, поднялась и объявила, что едет к
князю Николаю Андреевичу Болконскому, чтобы объясниться с ним насчет Наташи.
     После отъезда Марьи  Дмитриевны, к  Ростовым приехала модистка от мадам
Шальме, и  Наташа,  затворив  дверь  в  соседней с гостиной  комнате,  очень
довольная развлечением, занялась примериваньем новых платьев. В то время как
она,  надев  сметанный на живую нитку еще  без рукавов лиф и загибая голову,
гляделась в зеркало,  как сидит спинка,  она услыхала в  гостиной оживленные
звуки  голоса  отца  и  другого,  женского   голоса,   который  заставил  ее
покраснеть. Это  был голос  Элен.  Не успела Наташа снять примериваемый лиф,
как дверь отворилась и  в комнату вошла графиня Безухая, сияющая добродушной
и ласковой улыбкой, в темнолиловом, с высоким воротом, бархатном платье.
     -- Ah, ma délicieuse! [25] --  сказала  она красневшей Наташе.
-- Charmante! [26] Нет, это ни на что не похоже, мой милый граф, --
сказала она вошедшему за ней Илье Андреичу. -- Как жить в Москве и никуда не
ездить?  Нет,  я  от вас  не отстану! Нынче  вечером  у  меня m-lle  Georges
декламирует и соберутся  кое-кто;  и если  вы  не привезете своих  красавиц,
которые  лучше  m-lle Georges, то я вас знать не хочу.  Мужа нет, он уехал в
Тверь, а  то бы я его за вами прислала. Непременно приезжайте, непременно, в
девятом  часу.  --  Она  кивнула  головой   знакомой  модистке,  почтительно
присевшей ей, и  села  на кресло подле  зеркала, живописно  раскинув складки
своего бархатного платья. Она не  переставала  добродушно и  весело болтать,
беспрестанно  восхищаясь  красотой  Наташи.  Она  рассмотрела  ее  платья  и
похвалила  их,  похвалилась  и  своим  новым   платьем  en  gaz  métallique,
[27] которое она  получила  из Парижа  и советовала Наташе  сделать
такое же.
     -- Впрочем, вам все идет, моя прелестная, -- говорила она.
     С лица  Наташи  не сходила улыбка  удовольствия.  Она  чувствовала себя
счастливой и  расцветающей  под  похвалами  этой  милой  графини  Безуховой,
казавшейся  ей прежде  такой неприступной  и важной  дамой, и бывшей  теперь
такой  доброй с  нею.  Наташе  стало  весело и  она чувствовала  себя  почти
влюбленной  в эту такую красивую и  такую добродушную женщину. Элен  с своей
стороны искренно восхищалась  Наташей и желала повеселить ее. Анатоль просил
ее  свести его с Наташей, и для этого она приехала к Ростовым.  Мысль свести
брата с Наташей забавляла ее.
     Несмотря на то, что прежде у нее была досада на Наташу за то, что она в
Петербурге  отбила  у  нее  Бориса, она теперь и не  думала  об этом, и всей
душой, по своему, желала добра  Наташе. Уезжая от Ростовых,  она  отозвала в
сторону свою protégée.
     --  Вчера брат обедал у меня -- мы помирали со смеху -- ничего не ест и
вздыхает  по вас,  моя прелесть. Il est  fou, mais fou amoureux de  vous, ma
chère. [28]
     Наташа багрово покраснела услыхав эти слова.
     --  Как  краснеет,   как  краснеет,  ma  délicieuse!  [29]  --
проговорила  Элен.  -- Непременно приезжайте. Si  vous  aimez quelqu'un,  ma
délicieuse, ce  n'est  pas une raison pour se  cloitrer. Si  même  vous êtes
promise, je suis sûre que votre рromis aurait désiré que vous alliez dans le
monde en son absence plutôt que de dépérir d'ennui. [30]
     "Стало  быть она знает,  что я невеста,  стало быть  и  oни с  мужем, с
Пьером,  с этим справедливым Пьером, думала Наташа, говорили и  смеялись про
это.  Стало  быть это  ничего". И опять под  влиянием Элен  то,  что  прежде
представлялось  страшным,  показалось  простым  и естественным. "И она такая
grande dame, [31] такая  милая  и так видно всей душой любит  меня,
думала Наташа.  И отчего не  веселиться?" думала Наташа, удивленными, широко
раскрытыми глазами глядя на Элен.
     К обеду вернулась  Марья Дмитриевна,  молчаливая и  серьезная, очевидно
понесшая  поражение у  старого  князя.  Она была еще слишком взволнована  от
происшедшего столкновения,  чтобы быть в силах спокойно рассказать  дело. На
вопрос графа она  отвечала, что все хорошо и что она завтра расскажет. Узнав
о посещении  графини  Безуховой  и приглашении  на  вечер,  Марья Дмитриевна
сказала:
     -- С Безуховой  водиться я  не  люблю  и  не посоветую;  ну, да уж если
обещала, поезжай, рассеешься, -- прибавила она, обращаясь к Наташе.


XIII.

     Граф Илья Андреич повез своих девиц к графине Безуховой. На вечере было
довольно  много народу. Но все  общество  было  почти незнакомо Наташе. Граф
Илья  Андреич  с  неудовольствием  заметил, что  все это  общество  состояло
преимущественно  из  мужчин  и  дам, известных  вольностью  обращения. M-lle
Georges,  окруженная  молодежью,  стояла  в  углу  гостиной.  Было несколько
французов и между ними Метивье,  бывший, со  времени  приезда Элен, домашним
человеком у нее. Граф Илья Андреич решился не садиться за карты, не отходить
от дочерей и уехать как только кончится представление Georges.
     Анатоль  очевидно  у  двери   ожидал  входа  Ростовых.  Он,  тотчас  же
поздоровавшись с графом, подошел к Наташе и пошел за  ней. Как только Наташа
его увидала, тоже как и  в театре, чувство тщеславного удовольствия, что она
нравится  ему  и страха от  отсутствия  нравственных преград между ею и  им,
охватило ее. Элен радостно приняла Наташу и громко восхищалась ее красотой и
туалетом. Вскоре после  их  приезда, m-lle Georges  вышла из  комнаты, чтобы
одеться.  В  гостиной стали  расстанавливать стулья и  усаживаться.  Анатоль
подвинул Наташе стул и  хотел  сесть подле, но граф, не  спускавший  глаз  с
Наташи, сел подле нее. Анатоль сел сзади.
     M-lle  Georges с оголенными,  с  ямочками, толстыми  руками, в  красной
шали, надетой на одно плечо, вышла в оставленное для нее пустое пространство
между  кресел  и остановилась в ненатуральной позе. Послышался  восторженный
шопот. M-lle  Georges строго  и мрачно оглянула  публику и  начала  говорить
по-французски  какие-то стихи, где речь шла  о ее  преступной любви к своему
сыну.  Она  местами возвышала  голос, местами шептала, торжественно поднимая
голову, местами останавливалась и хрипела, выкатывая глаза.
     --  Adorable,  divin, délicieux!  [32]  -- слышалось  со  всех
сторон. Наташа смотрела на толстую Georges, но ничего не слышала, не  видела
и не понимала ничего из того, что делалось перед ней; она только чувствовала
себя опять вполне безвозвратно в том странном, безумном мире, столь  далеком
от прежнего, в том мире, в котором нельзя было знать, что хорошо, что дурно,
что разумно и что  безумно.  Позади  ее сидел Анатоль, и  она, чувствуя  его
близость, испуганно ждала чего-то.
     После первого  монолога  все общество  встало и окружило m-lle Georges,
выражая ей свой восторг.
     --  Как она  хороша! -- сказала Наташа отцу,  который  вместе с другими
встал и сквозь толпу подвигался к актрисе.
     -- Я не нахожу, глядя на вас, --  сказал Анатоль, следуя за Наташей. Он
сказал  это  в  такое  время,  когда  она  одна  могла его  слышать.  --  Вы
прелестны... с той минуты, как я увидал вас, я не переставал....
     -- Пойдем, пойдем, Наташа, --  сказал граф,  возвращаясь за дочерью. --
Как хороша!
     Наташа  ничего  не говоря  подошла  к отцу и  вопросительно-удивленными
глазами смотрела на него.
     После  нескольких приемов  декламации  m-lle Georges  уехала  и графиня
Безухая попросила общество в залу.
     Граф  хотел  уехать, но Элен умоляла не испортить ее  импровизированный
бал. Ростовы остались. Анатоль пригласил Наташу на  вальс и во  время вальса
он, пожимая ее стан и руку, сказал ей,  что она ravissante  [33]  и
что он любит ее.  Во время экосеза, который она опять танцовала с Курагиным,
когда они  остались одни,  Анатоль ничего не говорил  ей и только смотрел на
нее. Наташа была в сомнении, не во сне ли она видела то, что он сказал ей во
время вальса.  В конце первой фигуры он опять пожал ей руку. Наташа  подняла
на него  испуганные глаза, но такое самоуверенно-нежное выражение было в его
ласковом взгляде и улыбке, что она не  могла глядя на него сказать того, что
она имела сказать ему. Она опустила глаза.
     --  Не  говорите  мне  таких  вещей,  я  обручена  и люблю  другого, --
проговорила она быстро... -- Она взглянула на него. Анатоль не смутился и не
огорчился тем, что она сказала.
     -- Не говорите мне про это. Что мне зa дело? -- сказал он. -- Я говорю,
что безумно, безумно влюблен  в  вас. Разве я виноват, что вы восхитительны?
Нам начинать.
     Наташа, оживленная и тревожная, широко-раскрытыми, испуганными  глазами
смотрела вокруг себя и казалась веселее чем обыкновенно. Она почти ничего не
помнила из того, что было в этот вечер.  Танцовали экосез и грос-фатер, отец
приглашал ее уехать, она просила остаться. Где  бы она ни  была, с кем бы ни
говорила,  она  чувствовала  на  себе  его  взгляд.  Потом она помнила,  что
попросила у отца позволения выйти в  уборную оправить платье, что Элен вышла
за ней, говорила ей  смеясь о любви ее  брата и что в маленькой  диванной ей
опять встретился  Анатоль, что Элен  куда-то исчезла,  они остались вдвоем и
Анатоль, взяв ее за руку, нежным голосом сказал:
     -- Я не могу к вам ездить, но неужели я никогда не увижу вас? Я безумно
люблю  вас. Неужели никогда?... -- и он,  заслоняя ей дорогу, приближал свое
лицо к ее лицу.
     Блестящие, большие,  мужские глаза его так близки были от ее глаз,  что
она не видела ничего кроме этих глаз.
     --  Натали?! -- прошептал  вопросительно  его голос,  и  кто-то  больно
сжимал ее руки.
     -- Натали?!
     "Я ничего не понимаю, мне нечего говорить", сказал ее взгляд.
     Горячие  губы прижались к ее губам  и в  ту же минуту она почувствовала
себя опять свободною, и в комнате послышался шум шагов и платья Элен. Наташа
оглянулась   на   Элен,  потом,   красная  и  дрожащая,  взглянула  на  него
испуганно-вопросительно и пошла к двери.
     -- Un mot, un seul, au nom de Dieu, [34] -- говорил Анатоль.
     Она остановилась. Ей так нужно было, чтобы он сказал это слово, которое
бы объяснило ей то, что случилось и на которое она бы ему ответила.
     -- Nathalie,  un mot, un  seul, -- все повторял он, видимо не зная, что
сказать и повторял его до тех пор, пока к ним подошла Элен.
     Элен вместе  с  Наташей опять вышла в гостиную.  Не  оставшись ужинать,
Ростовы уехали.
     Вернувшись  домой, Наташа  не спала  всю ночь:  ее  мучил  неразрешимый
вопрос, кого она  любила, Анатоля или князя Андрея.  Князя Андрея она любила
-- она помнила ясно, как  сильно она любила его. Но Анатоля она любила тоже,
это было  несомненно. "Иначе,  разве  бы  все это  могло быть?"  думала она.
"Ежели я могла после  этого, прощаясь с ним, улыбкой ответить на его улыбку,
ежели я могла допустить до  этого, то значит, что я с первой минуты полюбила
его. Значит, он добр, благороден и прекрасен, и нельзя было не полюбить его.
Что же мне делать, когда я люблю его и люблю другого?" говорила она себе, не
находя ответов на эти страшные вопросы.

XIV.

     Пришло  утро  с  его  заботами  и  суетой.  Все   встали,  задвигались,
заговорили, опять пришли модистки, опять вышла Марья Дмитриевна  и позвали к
чаю.  Наташа  широко раскрытыми глазами, как  будто она  хотела  перехватить
всякий  устремленный  на  нее  взгляд,  беспокойно  оглядывалась  на всех  и
старалась казаться такою же, какою она была всегда.
     После завтрака Марья Дмитриевна (это было лучшее время ее), сев на свое
кресло, подозвала к себе Наташу и старого графа.
     -- Ну-с, друзья мои, теперь я все дело обдумала и вот вам мой совет, --
начала  она.  --  Вчера,  как  вы  знаете, была я  у князя  Николая; ну-с  и
поговорила с  ним.... Он кричать вздумал. Да меня не перекричишь!  Я все ему
выпела!
     -- Да что же он? -- спросил граф.
     -- Он-то что? сумасброд... слышать не хочет; ну, да что говорить, и так
мы бедную девочку измучили, -- сказала Марья Дмитриевна. -- А совет мой вам,
чтобы дела покончить и ехать домой, в Отрадное... и там ждать...
     -- Ах, нет! -- вскрикнула Наташа.
     -- Нет,  ехать, -- сказала Марья Дмитриевна. --  И там  ждать. --  Если
жених теперь сюда приедет -- без ссоры не обойдется, а он тут один на один с
стариком все переговорит и потом к вам приедет.
     Илья Андреич одобрил  это предложение, тотчас поняв всю разумность его.
Ежели  старик смягчится, то тем лучше  будет приехать к нему  в  Москву  или
Лысые Горы, уже после; если нет, то венчаться против его  воли  можно  будет
только в Отрадном.
     -- И истинная правда, -- сказал он. -- Я и жалею, что к нему ездил и ее
возил, -- сказал старый граф.
     -- Нет, чего  ж жалеть? Бывши  здесь, нельзя было не  сделать почтения.
Ну, а  не хочет,  его дело, -- сказала Марья Дмитриевна, что-то отыскивая  в
ридикюле.  --  Да и  приданое готово, чего вам еще ждать; а что не готово, я
вам перешлю.  Хоть  и жалко мне  вас, а лучше  с Богом поезжайте. -- Найдя в
ридикюле то,  что она искала, она передала Наташе. Это было письмо от княжны
Марьи. -- Тебе  пишет.  Как  мучается,  бедняжка!  Она  боится,  чтобы ты не
подумала, что она тебя не любит.
     -- Да она и не любит меня, -- сказала Наташа.
     -- Вздор, не говори, -- крикнула Марья Дмитриевна.
     -- Никому не поверю; я  знаю,  что  не  любит, -- смело сказала Наташа,
взяв  письмо,  и  в  лице  ее  выразилась  сухая  и  злобная  решительность,
заставившая Марью Дмитриевну пристальнее посмотреть на нее и нахмуриться.
     --  Ты, матушка,  так не отвечай,  -- сказала она. -- Что я  говорю, то
правда. Напиши ответ.
     Наташа не отвечала и пошла в свою комнату читать письмо княжны Марьи.
     Княжна Марья писала, что она была в отчаянии от происшедшего между ними
недоразумения. Какие  бы ни были  чувства  ее отца, писала княжна Марья, она
просила Наташу верить, что она не могла не любить ее  как ту, которую выбрал
ее брат, для счастия которого она всем готова была пожертвовать.
     "Впрочем, писала она, не думайте, чтобы отец мой был дурно расположен к
вам. Он больной  и  старый  человек,  которого надо  извинять; но  он  добр,
великодушен и будет  любить  ту, которая  сделает  счастье его сына". Княжна
Марья  просила  далее, чтобы Наташа назначила время,  когда она может  опять
увидеться с ней.
     Прочтя  письмо, Наташа села к письменному столу, чтобы написать  ответ:
"Chère  princesse",  [35]   быстро,  механически  написала  она   и
остановилась.  "Что ж дальше могла  написать она после всего  того, что было
вчера? Да, да, все это  было, и  теперь уж все другое", думала она, сидя над
начатым письмом. "Надо отказать ему? Неужели надо? Это ужасно!"... И чтоб не
думать этих страшных мыслей, она пошла к Соне и с ней вместе стала разбирать
узоры.
     После обеда Наташа ушла  в  свою комнату, и  опять  взяла письмо княжны
Марьи. -- "Неужели  все уже кончено? подумала она. Неужели так скоро все это
случилось и  уничтожило все прежнее"!  Она во  всей прежней силе  вспоминала
свою любовь к князю  Андрею и вместе с тем чувствовала, что любила Курагина.
Она живо представляла себя женою князя Андрея, представляла себе столько раз
повторенную ее воображением картину счастия с ним и вместе с тем, разгораясь
от волнения, представляла  себе все подробности своего вчерашнего свидания с
Анатолем.
     "Отчего же бы это не могло быть вместе? иногда, в совершенном затмении,
думала она.  Тогда  только я  бы была совсем  счастлива,  а теперь я  должна
выбрать и ни без одного из обоих я не могу быть счастлива. Одно, думала она,
сказать то,  что было князю Андрею или  скрыть -- одинаково невозможно. А  с
этим ничего не  испорчено.  Но неужели  расстаться навсегда с  этим счастьем
любви князя Андрея, которым я жила так долго?"
     -- Барышня,  -- шопотом  с таинственным видом сказала девушка, входя  в
комнату.  --  Мне один  человек  велел  передать. Девушка  подала письмо. --
Только ради  Христа,  --  говорила  еще  девушка, когда  Наташа,  не  думая,
механическим движением сломала  печать  и читала любовное письмо Анатоля, из
которого она, не понимая ни слова,  понимала только одно -- что  это  письмо
было от него, от  того  человека,  которого она любит. "Да  она любит, иначе
разве  могло бы случиться то,  что случилось? Разве  могло бы быть в ее руке
любовное письмо от него?"
     Трясущимися  руками Наташа  держала  это  страстное,  любовное  письмо,
сочиненное для Анатоля  Долоховым, и, читая его,  находила  в нем  отголоски
всего того, что ей казалось, она сама чувствовала.
     "Со вчерашнего вечера участь моя решена: быть любимым вами или умереть.
Мне нет другого выхода", -- начиналось письмо. Потом он писал, что знает про
то,  что  родные ее  не отдадут ее  ему, Анатолю,  что  на это  есть  тайные
причины, которые он ей одной может  открыть, но что  ежели она его любит, то
ей  стоит  сказать  это слово да,  и  никакие силы  людские не  помешают  их
блаженству. Любовь победит все. Он похитит и увезет ее на край света.
     "Да,  да,  я  люблю  его!" думала  Наташа,  перечитывая в двадцатый раз
письмо и отыскивая какой-то особенный глубокий смысл в каждом его слове.
     В этот  вечер Марья Дмитриевна ехала к  Архаровым и предложила барышням
ехать с нею. Наташа под предлогом головной боли осталась дома.


XV.

     Вернувшись  поздно вечером, Соня  вошла в комнату Наташи и, к удивлению
своему,  нашла ее не раздетою, спящею на диване.  На столе  подле нее лежало
открытое письмо Анатоля. Соня взяла письмо и стала читать его.
     Она  читала  и  взглядывала  на спящую Наташу,  на  лице  ее  отыскивая
объяснения того, что она читала, и не находила его. Лицо было тихое, кроткое
и  счастливое.  Схватившись за грудь, чтобы не  задохнуться, Соня, бледная и
дрожащая от страха и волнения, села на кресло и залилась слезами.
     "Как я не  видала ничего? Как могло это  зайти так далеко? Неужели  она
разлюбила  князя Андрея? И  как могла  она  допустить до этого Курагина?  Он
обманщик и  злодей,  это  ясно.  Что будет с  Nicolas, с  милым, благородным
Nicolas, когда  он узнает про  это?  Так вот что значило  ее  взволнованное,
решительное  и неестественное лицо третьего  дня, и вчера,  и нынче,  думала
Соня; но не может быть, чтобы она любила его! Вероятно, не зная от кого, она
распечатала  это  письмо.  Вероятно,  она  оскорблена. Она  не  может  этого
сделать!"
     Соня утерла слезы и подошла к  Наташе, опять вглядываясь в ее лицо.  --
Наташа! -- сказала она чуть слышно.
     Наташа проснулась и увидала Соню.
     -- А, вернулась?
     И  с решительностью и нежностью, которая бывает  в  минуты пробуждения,
она  обняла подругу, но заметив смущение на  лице Сони, лицо Наташи выразило
смущение и подозрительность.
     -- Соня, ты прочла письмо? -- сказала она.
     -- Да, -- тихо сказала Соня.
     Наташа восторженно улыбнулась.
     -- Нет, Соня,  я не могу больше!  -- сказала она. -- Я  не могу  больше
скрывать от тебя.  Ты  знаешь, мы  любим  друг друга!...  Соня, голубчик, он
пишет... Соня...
     Соня, как бы не веря своим ушам, смотрела во все глаза на Наташу.
     -- А Болконский? -- сказала она.
     -- Ах,  Соня, ах коли бы  ты  могла знать, как я счастлива!  -- сказала
Наташа. -- Ты не знаешь, что такое любовь...
     -- Но, Наташа, неужели то все кончено?
     Наташа большими,  открытыми глазами  смотрела  на  Соню, как  будто  не
понимая ее вопроса.
     -- Что ж, ты отказываешь князю Андрею? -- сказала Соня.
     --  Ах, ты ничего не понимаешь, ты не говори глупости, ты слушай, --  с
мгновенной досадой сказала Наташа.
     -- Нет, я не могу этому верить, -- повторила Соня. -- Я не понимаю. Как
же ты год целый любила одного человека и  вдруг...  Ведь ты только три  раза
видела его. Наташа, я тебе не верю, ты шалишь. В три дня забыть все и так...
     -- Три дня, -- сказала Наташа. -- Мне кажется, я сто лет люблю его. Мне
кажется, что  я никого  никогда не  любила  прежде его.  Ты  этого не можешь
понять. Соня, постой, садись тут. -- Наташа обняла и поцеловала ее.
     -- Мне говорили, что это бывает и  ты верно слышала, но я теперь только
испытала эту любовь.  Это не то, что  прежде. Как  только я  увидала  его, я
почувствовала, что он мой властелин, и я раба его, и что я не могу не любить
его. Да, раба! Что он мне велит, то я и сделаю. Ты не понимаешь этого. Что ж
мне  делать?  Что ж мне  делать,  Соня?  -- говорила Наташа с  счастливым  и
испуганным лицом.
     -- Но ты подумай, что  ты делаешь, -- говорила Соня, -- я не могу этого
так оставить. Эти  тайные письма... Как ты могла его  допустить до этого? --
говорила она с ужасом и с отвращением, которое она с трудом скрывала.
     -- Я тебе говорила, -- отвечала Наташа,  -- что у меня нет воли, как ты
не понимаешь этого: я его люблю!
     -- Так я  не допущу до  этого, я расскажу,  -- с прорвавшимися  слезами
вскрикнула Соня.
     -- Что ты, ради Бога... Ежели ты расскажешь, ты мой враг, -- заговорила
Наташа. -- Ты хочешь моего несчастия, ты хочешь, чтоб нас разлучили...
     Увидав этот страх Наташи,  Соня заплакала слезами стыда  и  жалости  за
свою подругу.
     --  Но что было между вами? --  спросила  она. -- Что он  говорил тебе?
Зачем он не ездит в дом?
     Наташа не отвечала на ее вопрос.
     --  Ради  Бога, Соня,  никому  не говори, не мучай меня, --  упрашивала
Наташа. -- Ты помни, что нельзя вмешиваться в такие дела. Я тебе открыла...
     -- Но зачем эти тайны! Отчего же он не ездит в дом? -- спрашивала Соня.
--  Отчего он  прямо не  ищет твоей руки? Ведь князь  Андрей дал тебе полную
свободу, ежели уж так;  но я не верю этому. Наташа, ты подумала, какие могут
быть тайные причины?
     Наташа удивленными  глазами смотрела на Соню. Видно, ей  самой в первый
раз представлялся этот вопрос и она не знала, что отвечать на него.
     -- Какие причины, не знаю. Но стало быть есть причины!
     Соня вздохнула и недоверчиво покачала головой.
     -- Ежели  бы  были  причины...  -- начала она.  Но  Наташа угадывая  ее
сомнение, испуганно перебила ее.
     -- Соня, нельзя  сомневаться в нем, нельзя, нельзя, ты понимаешь ли? --
прокричала она.
     -- Любит ли он тебя?
     --  Любит ли? -- повторила Наташа с улыбкой  сожаления о непонятливости
своей подруги. -- Ведь ты прочла письмо, ты видела его?
     -- Но если он неблагородный человек?
     -- Он!... неблагородный человек? Коли бы ты знала! -- говорила Наташа.
     --  Если  он  благородный  человек,  то  он  или  должен  объявить свое
намерение,  или  перестать видеться  с  тобой;  и  ежели ты  не хочешь этого
сделать, то я  сделаю это, я напишу ему, я скажу папа, -- решительно сказала
Соня.
     -- Да я жить не могу без него! -- закричала Наташа.
     -- Наташа, я не понимаю тебя.  И  что  ты говоришь! Вспомни об отце,  о
Nicolas.
     --  Мне никого  не нужно,  я никого  не люблю, кроме его. Как ты смеешь
говорить,  что  он  неблагороден?  Ты разве не знаешь, что я  его люблю?  --
кричала Наташа. -- Соня, уйди, я  не хочу с тобой ссориться, уйди, ради Бога
уйди:   ты   видишь,   как   я   мучаюсь,    --   злобно    кричала   Наташа
сдержанно-раздраженным и  отчаянным  голосом. Соня разрыдалась и выбежала из
комнаты.
     Наташа подошла к столу и, не думав ни минуты, написала тот ответ княжне
Марье,  который она не могла написать целое  утро. В письме этом она коротко
писала  княжне  Марье,  что все  недоразуменья  их кончены,  что,  пользуясь
великодушием князя  Андрея,  который  уезжая дал ей  свободу, она просит  ее
забыть все и простить  ее ежели  она перед нею виновата, но что она не может
быть его женой. Все это ей казалось так легко, просто и ясно в эту минуту.
     -- -- -
     В пятницу Ростовы должны были ехать в деревню, а граф в среду поехал  с
покупщиком в свою подмосковную.
     В день  отъезда  графа, Соня  с  Наташей были  званы на большой  обед к
Карагиным,  и  Марья  Дмитриевна  повезла  их. На обеде  этом  Наташа  опять
встретилась с Анатолем, и Соня заметила, что Наташа  говорила с ним  что-то,
желая не быть  услышанной, и все время обеда была еще более взволнована, чем
прежде.  Когда  они  вернулись  домой,  Наташа  начала  первая  с  Соней  то
объяснение, которого ждала ее подруга.
     -- Вот ты,  Соня, говорила разные глупости про него,  --  начала Наташа
кротким голосом, тем голосом, которым говорят дети,  когда хотят,  чтобы  их
похвалили. -- Мы объяснились с ним нынче.
     --  Ну, что же, что? Ну что ж он сказал? Наташа, как я рада,  что ты не
сердишься на меня. Говори мне все, всю правду. Что же он сказал?
     Наташа задумалась.
     -- Ах Соня, если бы  ты знала его так, как я! Он сказал... Он спрашивал
меня о  том,  как я обещала Болконскому. Он обрадовался, что от меня зависит
отказать ему.
     Соня грустно вздохнула.
     -- Но ведь ты не отказала Болконскому, -- сказала она.
     -- А  может  быть я  и отказала! Может быть с  Болконским  все кончено.
Почему ты думаешь про меня так дурно?
     -- Я ничего не думаю, я только не понимаю этого...
     -- Подожди,  Соня, ты  все  поймешь.  Увидишь,  какой он человек. Ты не
думай дурное ни про меня, ни про него.
     -- Я  ни про кого не думаю дурное: я всех люблю и всех жалею. Но что же
мне делать?
     Соня не сдавалась на нежный тон, с которым к ней обращалась Наташа. Чем
размягченнее  и искательнее было  выражение  лица  Наташи, тем  серьезнее  и
строже было лицо Сони.
     -- Наташа, -- сказала она, -- ты просила меня не говорить с  тобой, я и
не говорила, теперь ты сама начала. Наташа, я не верю ему. Зачем эта тайна?
     -- Опять, опять! -- перебила Наташа.
     -- Наташа, я боюсь за тебя.
     -- Чего бояться?
     --  Я боюсь, что  ты погубишь  себя,  -- решительно  сказала Соня, сама
испугавшись того что она сказала.
     Лицо Наташи опять выразило злобу.
     -- И погублю, погублю, как можно скорее  погублю себя. Не ваше дело. Не
вам, а мне дурно будет. Оставь, оставь меня. Я ненавижу тебя.
     -- Наташа! -- испуганно взывала Соня.
     -- Ненавижу, ненавижу! И ты мой враг навсегда!
     Наташа выбежала из комнаты.
     Наташа не говорила  больше с Соней  и избегала  ее. С тем же выражением
взволнованного удивления и преступности  она ходила по  комнатам, принимаясь
то за то, то за другое занятие и тотчас же бросая их.
     Как  это ни тяжело было  для Сони, но  она, не спуская глаз, следила за
своей подругой.
     Накануне того дня, в который  должен был вернуться граф, Соня заметила,
что Наташа сидела все утро  у окна гостиной, как будто ожидая чего-то  и что
она  сделала какой-то  знак проехавшему  военному, которого  Соня приняла за
Анатоля.
     Соня стала  еще  внимательнее  наблюдать  свою  подругу и заметила, что
Наташа была все время обеда и вечер в странном  и  неестественном  состоянии
(отвечала невпопад  на делаемые ей вопросы, начинала и не доканчивала фразы,
всему смеялась).
     После  чая  Соня  увидала робеющую горничную  девушку,  выжидавшую ее у
двери Наташи. Она пропустила ее и, подслушав у двери, узнала, что опять было
передано  письмо. И вдруг Соне стало ясно,  что у  Наташи  был  какой-нибудь
страшный план на нынешний вечер. Соня постучалась к  ней. Наташа  не пустила
ее.
     "Она  убежит с ним! думала Соня. Она на все способна.  Нынче в  лице ее
было  что-то  особенно  жалкое  и решительное.  Она  заплакала,  прощаясь  с
дяденькой,  вспоминала Соня. Да это верно, она  бежит с ним,  -- но что  мне
делать?"   думала   Соня,  припоминая   теперь  те  признаки,  которые  ясно
доказывали, почему у Наташи  было какое-то  страшное намерение.  "Графа нет.
Что мне делать, написать к Курагину, требуя от него объяснения? Но кто велит
ему ответить? Писать  Пьеру, как просил  князь Андрей в случае несчастия?...
Но может быть, в самом деле она уже отказала Болконскому (она вчера отослала
письмо княжне Марье). Дяденьки нет!"  Сказать  Марье Дмитриевне, которая так
верила в Наташу, Соне  казалось ужасно. "Но так или иначе, думала Соня, стоя
в темном коридоре:  теперь или  никогда  пришло время доказать, что  я помню
благодеяния их  семейства и  люблю  Nicolas.  Нет,  я хоть  три ночи не буду
спать,  а  не  выйду из этого коридора и  силой не  пущу ее, и не дам позору
обрушиться на их семейство", думала она.

XVI.

     Анатоль последнее время переселился к Долохову. План похищения Ростовой
уже несколько дней был обдуман и приготовлен Долоховым, и  в тот день, когда
Соня, подслушав у  двери Наташу, решилась оберегать ее, план этот должен был
быть приведен  в исполнение. Наташа  в  десять часов вечера обещала  выйти к
Курагину на заднее крыльцо. Курагин  должен был посадить ее в приготовленную
тройку и  везти за 60 верст  от Москвы  в село Каменку, где  был приготовлен
расстриженный поп, который должен был  обвенчать их. В Каменке и была готова
подстава, которая  должна была  вывезти их  на  Варшавскую дорогу  и там  на
почтовых они должны были скакать за-границу.
     У Анатоля были и паспорт, и подорожная, и десять тысяч денег, взятые  у
сестры, и десять тысяч, занятые через посредство Долохова.
     Два свидетеля  -- Хвостиков, бывший приказный, которого  употреблял для
игры Долохов и  Макарин,  отставной  гусар,  добродушный  и  слабый человек,
питавший беспредельную любовь к Курагину -- сидели в первой комнате за чаем.
     В  большом кабинете Долохова,  убранном от стен  до потолка персидскими
коврами, медвежьими  шкурами и  оружием,  сидел Долохов в дорожном бешмете и
сапогах перед раскрытым бюро, на котором лежали счеты и пачки денег. Анатоль
в расстегнутом мундире  ходил из той комнаты,  где  сидели  свидетели, через
кабинет  в  заднюю  комнату,  где  его  лакей-француз  с  другими  укладывал
последние вещи. Долохов считал деньги и записывал.
     -- Ну, -- сказал он, -- Хвостикову надо дать две тысячи.
     -- Ну и дай, -- сказал Анатоль.
     -- Макарка (они так звали Макарина), этот бескорыстно за тебя в огонь и
в воду. Ну вот и кончены счеты, -- сказал Долохов, показывая ему записку. --
Так?
     -- Да, разумеется, так, -- сказал Анатоль, видимо не слушавший Долохова
и с улыбкой, не сходившей у него с лица, смотревший вперед себя.
     Долохов захлопнул бюро и обратился к Анатолю с насмешливой улыбкой.
     -- А знаешь что -- брось все это: еще время есть! -- сказал он.
     -- Дурак! -- сказал Анатоль. -- Перестань  говорить  глупости. Ежели бы
ты знал... Это чорт знает, что такое!
     -- Право брось,  --  сказал  Долохов.  -- Я тебе дело говорю. Разве это
шутка, что ты затеял?
     -- Ну, опять,  опять  дразнить? Пошел  к  чорту!  А?...  -- сморщившись
сказал  Анатоль.  --  Право не  до  твоих  дурацких шуток. -- И  он ушел  из
комнаты.
     Долохов презрительно и снисходительно улыбался, когда Анатоль вышел.
     -- Ты постой, --  сказал он вслед Анатолю, -- я не шучу, я дело говорю,
поди, поди сюда.
     Анатоль  опять вошел  в  комнату  и, стараясь  сосредоточить  внимание,
смотрел на Долохова, очевидно невольно покоряясь ему.
     -- Ты меня слушай, я тебе последний раз говорю. Что мне с тобой шутить?
Разве я тебе перечил? Кто  тебе  все  устроил,  кто  попа нашел, кто паспорт
взял, кто денег достал? Все я.
     -- Ну и  спасибо тебе.  Ты  думаешь я  тебе не  благодарен?  -- Анатоль
вздохнул и обнял Долохова.
     -- Я тебе помогал, но все же я тебе должен правду сказать: дело опасное
и, если разобрать, глупое. Ну, ты ее увезешь, хорошо. Разве это так оставят?
Узнается дело, что ты женат. Ведь тебя под уголовный суд подведут...
     -- Ах! глупости, глупости!  -- опять  сморщившись заговорил Анатоль. --
Ведь я тебе толковал. А? -- И  Анатоль с тем особенным пристрастием (которое
бывает у  людей тупых) к  умозаключению, до которого они дойдут своим  умом,
повторил  то  рассуждение, которое он раз  сто  повторял Долохову. -- Ведь я
тебе  толковал, я решил: ежели этот брак будет недействителен, -- cказал он,
загибая палец, --  значит я  не отвечаю; ну а ежели действителен, все равно:
за границей никто этого не будет знать, ну ведь так? И не говори, не говори,
не говори!
     -- Право, брось! Ты только себя свяжешь...
     -- Убирайся к чорту, -- сказал Анатоль и, взявшись  за  волосы, вышел в
другую комнату  и  тотчас же вернулся и с ногами сел на кресло  близко перед
Долоховым. -- Это чорт  знает что такое!  А?  Ты посмотри, как бьется! -- Он
взял  руку Долохова и приложил к своему сердцу.  -- Ah! quel pied, mon cher,
quel regard! Une déesse!! [36] A?
     Долохов, холодно улыбаясь  и  блестя своими красивыми, наглыми глазами,
смотрел на него, видимо желая еще повеселиться над ним.
     -- Ну деньги выйдут, тогда что?
     --  Тогда что? А?  -- повторил Анатоль  с искренним  недоумением  перед
мыслью  о  будущем. --  Тогда  что? Там я  не  знаю что... Ну  что  глупости
говорить! -- Он посмотрел на часы. -- Пора!
     Анатоль пошел в заднюю комнату.
     -- Ну скоро ли вы? Копаетесь тут! -- крикнул он на слуг.
     Долохов убрал деньги и крикнув человека, чтобы  велеть  подать поесть и
выпить на дорогу, вошел в ту комнату, где сидели Хвостиков и Макарин.
     Анатоль в кабинете лежал,  облокотившись на руку,  на диване, задумчиво
улыбался и что-то нежно про себя шептал своим красивым ртом.
     --  Иди, съешь  что-нибудь. Ну  выпей! -- кричал ему из  другой комнаты
Долохов.
     -- Не хочу! -- ответил Анатоль, все продолжая улыбаться.
     -- Иди, Балага приехал.
     Анатоль встал и вошел в столовую. Балага был  известный троечный ямщик,
уже лет шесть знавший Долохова и Анатоля, и служивший им своими тройками. Не
раз он, когда полк Анатоля стоял  в Твери,  с вечера увозил его из  Твери, к
рассвету доставлял в  Москву и увозил на другой день ночью. Не раз он увозил
Долохова от погони, не раз он по городу катал их с цыганами и дамочками, как
называл Балага. Не раз он с их работой давил по Москве народ и извозчиков, и
всегда его выручали его господа, как он называл их. Не одну лошадь он загнал
под ними. Не раз  он был  бит  ими, не  раз  напаивали они его шампанским  и
мадерой, которую он любил, и не одну штуку он знал за каждым из них, которая
обыкновенному человеку давно бы заслужила Сибирь. В кутежах  своих они часто
зазывали Балагу, заставляли его пить и плясать у цыган, и  не одна тысяча их
денег перешла через  его руки. Служа им, он двадцать раз в году  рисковал  и
своей жизнью и  своей  шкурой, и на  их работе переморил больше лошадей, чем
они  ему переплатили денег. Но он любил  их,  любил эту  безумную  езду,  по
восемнадцати верст в час, любил перекувырнуть извозчика и раздавить пешехода
по Москве, и во  весь скок пролететь по московским улицам. Он любил  слышать
за собой этот дикий крик пьяных голосов: "пошел! пошел!"  тогда как уж и так
нельзя  было ехать шибче; любил вытянуть больно по шее мужика, который и так
ни жив, ни мертв сторонился от него. "Настоящие господа!" думал он.
     Анатоль и Долохов тоже  любили  Балагу за его  мастерство езды и за то,
что  он любил то же, что и они. С  другими Балага рядился, брал  по двадцати
пяти  рублей за двухчасовое катанье и с другими только  изредка ездил сам, а
больше посылал своих молодцов. Но с своими господами, как он называл  их, он
всегда  ехал сам и никогда  ничего не требовал за свою работу.  Только узнав
через  камердинеров  время,  когда  были деньги, он раз в  несколько месяцев
приходил поутру, трезвый и, низко кланяясь,  просил выручить его. Его всегда
сажали господа.
     -- Уж вы меня вызвольте, батюшка Федор Иваныч или ваше сиятельство,  --
говорил он.  -- Обезлошадничал  вовсе,  на  ярманку  ехать уж  ссудите,  что
можете.
     И Анатоль и Долохов, когда бывали в деньгах, давали ему  по тысяче и по
две рублей.
     Балага был русый, с  красным лицом и  в  особенности  красной,  толстой
шеей,  приземистый,  курносый   мужик,  лет  двадцати  семи,  с   блестящими
маленькими глазами и маленькой бородкой. Он был одет в тонком  синем кафтане
на шелковой подкладке, надетом на полушубке.
     Он перекрестился  на  передний  угол и подошел  к Долохову,  протягивая
черную, небольшую руку.
     -- Федору Ивановичу! -- сказал он, кланяясь.
     -- Здорово, брат. -- Ну вот и он.
     -- Здравствуй, ваше сиятельство, -- сказал он входившему Анатолю и тоже
протянул руку.
     -- Я тебе говорю,  Балага, -- сказал Анатоль,  кладя ему руки на плечи,
-- любишь ты меня или нет? А? Теперь службу сослужи... На каких приехал? А?
     -- Как посол приказал, на ваших на зверьях, -- сказал Балага.
     -- Ну, слышишь, Балага! Зарежь всю тройку, а чтобы в три часа приехать.
А?
     -- Как зарежешь, на чем поедем? -- сказал Балага, подмигивая.
     -- Ну,  я тебе морду  разобью,  ты не  шути! -- вдруг,  выкатив  глаза,
крикнул Анатоль.
     --  Что  ж шутить, -- посмеиваясь сказал ямщик.  -- Разве  я  для своих
господ пожалею? Что мочи скакать будет лошадям, то и ехать будем.
     -- А! -- сказал Анатоль. -- Ну садись.
     -- Что ж, садись! -- сказал Долохов.
     -- Постою, Федор Иванович.
     -- Садись, врешь, пей,  -- сказал Анатоль  и налил ему  большой  стакан
мадеры. Глаза ямщика засветились на вино. Отказываясь для приличия, он выпил
и отерся шелковым красным платком, который лежал у него в шапке.
     -- Что ж, когда ехать-то, ваше сиятельство?
     --  Да вот... (Анатоль  посмотрел на часы)  сейчас и ехать. Смотри  же,
Балага. А? Поспеешь?
     -- Да как выезд -- счастлив ли будет, а то  отчего же  не  поспеть?  --
сказал  Балага. --  Доставляли  же в Тверь, в семь часов поспевали.  Помнишь
небось, ваше сиятельство.
     -- Ты знаешь ли, на Рожество из  Твери я раз ехал, -- сказал Анатоль  с
улыбкой воспоминания,  обращаясь к Макарину, который во все  глаза  умиленно
смотрел  на Курагина. -- Ты веришь ли, Макарка, что дух  захватывало, как мы
летели. Въехали в обоз, через два воза перескочили. А?
     -- Уж лошади ж  были!  -- продолжал рассказ Балага. -- Я  тогда молодых
пристяжных к каурому запрег,  -- обратился  он к Долохову, -- так веришь ли,
Федор Иваныч, 60 верст звери  летели; держать нельзя, руки закоченели, мороз
был.  Бросил  вожжи, держи,  мол,  ваше  сиятельство,  сам,  так  в  сани  и
повалился. Так ведь не то что  погонять, до места держать нельзя. В три часа
донесли черти. Издохла левая только.


XVII.

     Анатоль  вышел  из   комнаты  и   через  несколько  минут   вернулся  в
подпоясанной серебряным ремнем шубке и собольей шапке,  молодцовато  надетой
на  бекрень  и очень шедшей к его красивому лицу. Поглядевшись в зеркало и в
той самой позе,  которую он взял перед  зеркалом,  став перед Долоховым,  он
взял стакан вина.
     -- Ну,  Федя, прощай, спасибо за все, прощай, -- сказал Анатоль. -- Ну,
товарищи,  друзья...  он  задумался...  --  молодости...  моей, прощайте, --
обратился он к Макарину и другим.
     Несмотря на то, что все  они ехали с ним, Анатоль видимо хотел  сделать
что-то  трогательное  и торжественное  из этого  обращения  к  товарищам. Он
говорил  медленным, громким  голосом и выставив грудь покачивал одной ногой.
-- Все возьмите стаканы; и ты, Балага.  Ну, товарищи, друзья молодости моей,
покутили мы,  пожили,  покутили. А? Теперь, когда свидимся? за границу уеду.
Пожили, прощай, ребята.  За здоровье! Ура!.. -- сказал он, выпил свой стакан
и хлопнул его об землю.
     -- Будь здоров, --  сказал Балага,  тоже выпив свой стакан  и обтираясь
платком. Макарин со слезами на глазах обнимал Анатоля. -- Эх, князь,  уж как
грустно мне с тобой расстаться, -- проговорил он.
     -- Ехать, ехать! -- закричал Анатоль.
     Балага было пошел из комнаты.
     -- Нет, стой, -- сказал Анатоль. -- Затвори двери, сесть надо. Вот так.
-- Затворили двери, и все сели.
     -- Ну, теперь марш, ребята! -- сказал Анатоль вставая.
     Лакей Joseph подал Анатолю сумку и саблю, и все вышли в переднюю.
     -- А  шуба  где? --  сказал  Долохов.  -- Эй, Игнатка! Поди  к  Матрене
Матвеевне, спроси  шубу,  салоп  соболий.  Я слыхал, как увозят,  --  сказал
Долохов,  подмигнув.  --  Ведь она  выскочит ни жива, ни мертва, в чем  дома
сидела; чуть замешкаешься, тут  и слезы, и папаша, и мамаша, и сейчас озябла
и назад, -- а ты в шубу принимай сразу и неси в сани.
     Лакей принес женский лисий салоп.
     -- Дурак, я тебе сказал  соболий. Эй,  Матрешка, соболий! -- крикнул он
так, что далеко по комнатам раздался его голос.
     Красивая, худая  и бледная  цыганка, с  блестящими, черными глазами и с
черными,  курчавыми  сизого  отлива волосами,  в красной  шали,  выбежала  с
собольим салопом на руке.
     -- Что ж,  мне не жаль, ты возьми,  -- сказала она, видимо  робея перед
своим господином и жалея салопа.
     Долохов, не отвечая ей, взял шубу, накинул ее на Матрешу и закутал ее.
     --  Вот так, -- сказал  Долохов. --  И потом вот  так, --  сказал он, и
поднял  ей около  головы воротник, оставляя  его  только перед лицом немного
открытым.  --  Потом вот так, видишь? --  и  он  придвинул голову  Анатоля к
отверстию,  оставленному воротником, из  которого виднелась блестящая улыбка
Матреши.
     -- Ну прощай, Матреша, -- сказал Анатоль,  целуя ее. -- Эх, кончена моя
гульба здесь! Стешке кланяйся. Ну, прощай!  Прощай, Матреша; ты  мне пожелай
счастья.
     --  Ну, дай-то вам Бог, князь, счастья большого, -- сказала Матреша,  с
своим цыганским акцентом.
     У крыльца  стояли  две тройки, двое молодцов ямщиков держали их. Балага
сел на  переднюю тройку,  и,  высоко поднимая  локти,  неторопливо  разобрал
вожжи. Анатоль  и Долохов сели к нему.  Макарин,  Хвостиков и  лакей  сели в
другую тройку.
     -- Готовы, что ль? -- спросил Балага.
     -- Пущай! -- крикнул он, заматывая вокруг рук вожжи, и  тройка  понесла
бить вниз по Никитскому бульвару.
     -- Тпрру! Поди, эй!... Тпрру, -- только слышался крик Балаги и молодца,
сидевшего на  козлах. На Арбатской  площади  тройка зацепила карету,  что-то
затрещало, послышался крик, и тройка полетела по Арбату.
     Дав два  конца  по Подновинскому  Балага стал сдерживать и,  вернувшись
назад, остановил лошадей у перекрестка Старой Конюшенной.
     Молодец соскочил  держать под уздцы  лошадей, Анатоль с Долоховым пошли
по тротуару.  Подходя к  воротам, Долохов свистнул. Свисток отозвался  ему и
вслед за тем выбежала горничная.
     -- На двор войдите, а то видно, сейчас выйдет, -- сказала она.
     Долохов остался  у ворот. Анатоль вошел за горничной на двор, поворотил
за угол и вбежал на крыльцо.
     Гаврило, огромный выездной лакей Марьи Дмитриевны, встретил Анатоля.
     -- К  барыне пожалуйте, --  басом  сказал лакей, загораживая дорогу  от
двери.
     --  К  какой барыне? Да  ты  кто?  --  запыхавшимся  шопотом  спрашивал
Анатоль.
     -- Пожалуйте, приказано привесть.
     -- Курагин! назад, -- кричал Долохов. -- Измена! Назад!
     Долохов  у  калитки,  у которой он  остановился,  боролся  с дворником,
пытавшимся запереть  за вошедшим Анатолем калитку. Долохов последним усилием
оттолкнул дворника и схватив  за  руку  выбежавшего Анатоля, выдернул его за
калитку и побежал с ним назад к тройке.

XVIII.

     Марья Дмитриевна,  застав заплаканную Соню  в коридоре, заставила ее во
всем признаться. Перехватив записку Наташи и  прочтя ее, Марья Дмитриевна  с
запиской в руке взошла к Наташе.
     -- Мерзавка, бесстыдница, -- сказала она ей. -- Слышать ничего не хочу!
--  Оттолкнув удивленными,  но сухими глазами глядящую  на  нее Наташу,  она
заперла  ее  на ключ  и  приказав  дворнику  пропустить в ворота  тех людей,
которые придут нынче вечером, но  не выпускать их, а лакею приказав привести
этих людей к себе, села в гостиной, ожидая похитителей.
     Когда Гаврило  пришел доложить Марье Дмитриевне,  что  приходившие люди
убежали,  она нахмурившись встала и  заложив  назад  руки,  долго  ходила по
комнатам,  обдумывая то, что ей делать.  В 12  часу  ночи она, ощупав ключ в
кармане, пошла к комнате Наташи. Соня, рыдая, сидела в коридоре.
     --  Марья Дмитриевна, пустите  меня  к  ней ради Бога!  -- сказала она.
Марья Дмитриевна, не отвечая ей, отперла дверь и вошла. "Гадко, скверно... В
моем  доме...   Мерзавка,  девчонка...  Только  отца  жалко!"  думала  Марья
Дмитриевна, стараясь утолить свой гнев. "Как ни трудно, уж велю всем молчать
и скрою от графа". Марья Дмитриевна  решительными  шагами  вошла в  комнату.
Наташа лежала на диване, закрыв голову руками, и не шевелилась. Она лежала в
том самом положении, в котором оставила ее Марья Дмитриевна.
     --  Хороша,  очень хороша!  -- сказала Марья Дмитриевна. -- В моем доме
любовникам свидания назначать! Притворяться-то  нечего. Ты слушай, когда я с
тобой говорю. -- Марья Дмитриевна тронула ее за  руку. -- Ты слушай, когда я
говорю.  Ты себя  осрамила,  как  девка  самая последняя.  Я  бы  с тобой то
сделала,  да  мне отца  твоего жалко.  Я  скрою.  --  Наташа  не  переменила
положения,  но  только  все  тело  ее   стало  вскидываться  от  беззвучных,
судорожных рыданий, которые душили ее. Марья Дмитриевна оглянулась на Соню и
присела на диване подле Наташи.
     --  Счастье его,  что он от меня ушел; да  я найду его, -- сказала  она
своим грубым голосом; --  слышишь  ты что  ли, что  я говорю? -- Она поддела
своей  большой  рукой  под  лицо  Наташи  и  повернула  ее к себе.  И  Марья
Дмитриевна, и  Соня удивились, увидав лицо Наташи. Глаза ее были блестящи  и
сухи, губы поджаты, щеки опустились.
     -- Оставь... те...  что мне...  я... умру...  --  проговорила она, злым
усилием вырвалась от Марьи Дмитриевны и легла в свое прежнее положение.
     -- Наталья!...  -- сказала Марья Дмитриевна.  -- Я тебе добра желаю. Ты
лежи, ну лежи так, я тебя не трону, и слушай... Я не стану  говорить, как ты
виновата. Ты сама знаешь. Ну да теперь отец твой завтра приедет, что я скажу
ему? А?
     Опять тело Наташи заколебалось от рыданий.
     -- Ну узнает он, ну брат твой, жених!
     -- У меня нет жениха, я отказала, -- прокричала Наташа.
     -- Все равно, -- продолжала  Марья Дмитриевна. -- Ну  они узнают, что ж
они так оставят? Ведь он, отец твой, я его знаю, ведь он, если его на  дуэль
вызовет, хорошо это будет? А?
     -- Ах, оставьте меня, зачем  вы всему  помешали! Зачем?  зачем? кто вас
просил? -- кричала Наташа,  приподнявшись на  диване и злобно глядя на Марью
Дмитриевну.
     -- Да чего ж ты хотела? --  вскрикнула опять горячась Марья Дмитриевна,
-- что ж тебя  запирали что  ль?  Ну кто  ж ему мешал в дом ездить? Зачем же
тебя, как цыганку какую,  увозить?... Ну увез бы  он тебя, что ж ты думаешь,
его бы не нашли? Твой отец, или брат, или жених. А он мерзавец, негодяй, вот
что!
     -- Он лучше  всех вас, -- вскрикнула Наташа, приподнимаясь.  -- Если бы
вы не мешали... Ах, Боже мой, что это, что это!  Соня, за что? Уйдите!... --
И она зарыдала с таким отчаянием, с каким оплакивают люди только такое горе,
которого  они  чувствуют  сами себя  причиной. Марья  Дмитриевна начала было
опять  говорить;  но Наташа  закричала:  --  Уйдите,  уйдите,  вы  все  меня
ненавидите, презираете. -- И опять бросилась на диван.
     Марья Дмитриевна продолжала еще несколько времени  усовещивать Наташу и
внушать ей, что все это  надо скрыть от графа, что никто не  узнает  ничего,
ежели только Наташа возьмет на себя все забыть и не показывать  ни перед кем
вида, что  что-нибудь случилось. Наташа не отвечала. Она и не рыдала больше,
но  с ней сделались  озноб и  дрожь.  Марья Дмитриевна подложила ей подушку,
накрыла  ее  двумя одеялами и сама принесла ей  липового цвета, но Наташа не
откликнулась ей. -- Ну пускай  спит, -- сказала  Марья Дмитриевна, уходя  из
комнаты,  думая,  что  она  спит.  Но  Наташа  не  спала  и  остановившимися
раскрытыми глазами из бледного лица прямо смотрела перед собою. Всю эту ночь
Наташа не  спала,  и не  плакала,  и  не  говорила с  Соней,  несколько  раз
встававшей и подходившей к ней.
     На другой день к завтраку, как и  обещал  граф Илья Андреич, он приехал
из  Подмосковной. Он был очень весел: дело с покупщиком ладилось и ничто уже
не задерживало его  теперь  в Москве и  в разлуке с графиней,  по которой он
соскучился.  Марья  Дмитриевна  встретила  его  и  объявила ему,  что Наташа
сделалась очень нездорова вчера, что посылали  за доктором, но что теперь ей
лучше.  Наташа  в  это утро  не  выходила  из  своей  комнаты.  С  поджатыми
растрескавшимися губами, сухими остановившимися глазами, она сидела у окна и
беспокойно вглядывалась  в  проезжающих по улице и торопливо оглядывалась на
входивших в комнату.  Она очевидно  ждала известий об нем, ждала, что он сам
приедет или напишет ей.
     Когда граф взошел к ней, она беспокойно оборотилась на звук его мужских
шагов, и лицо ее приняло прежнее холодное и даже злое выражение. Она даже не
поднялась на встречу ему.
     -- Что с тобой, мой ангел, больна? -- спросил граф. Наташа помолчала.
     -- Да, больна, -- отвечала она.
     На беспокойные расспросы графа  о том, почему  она такая  убитая  и  не
случилось ли чего-нибудь с женихом, она  уверяла его, что ничего, и  просила
его не беспокоиться. Марья Дмитриевна подтвердила графу уверения Наташи, что
ничего не случилось. Граф,  судя по мнимой болезни, по расстройству  дочери,
по  сконфуженным  лицам  Сони  и  Марьи  Дмитриевны,  ясно видел, что в  его
отсутствие должно было что-нибудь случиться: но ему так страшно было думать,
что что-нибудь постыдное  случилось с его любимою дочерью, он так любил свое
веселое спокойствие, что он избегал расспросов и все  старался уверить себя,
что ничего  особенного не  было и  только  тужил о  том,  что  по случаю  ее
нездоровья откладывался их отъезд в деревню.

XIX.

     Со дня приезда своей жены  в Москву  Пьер сбирался  уехать куда-нибудь,
только  чтобы  не  быть  с ней.  Вскоре  после  приезда Ростовых  в  Москву,
впечатление, которое производила  на него Наташа, заставило его поторопиться
исполнить  свое намерение. Он поехал в  Тверь  ко  вдове Иосифа Алексеевича,
которая обещала давно передать ему бумаги покойного.
     Когда Пьер  вернулся в Москву, ему  подали письмо  от Марьи Дмитриевны,
которая  звала его  к  себе  по  весьма  важному  делу,  касающемуся  Андрея
Болконского и его невесты. Пьер избегал Наташи.  Ему казалось, что он имел к
ней чувство более сильное, чем  то, которое должен был иметь женатый человек
к невесте своего друга. И какая-то судьба постоянно сводила его с нею.
     "Что такое случилось?  И какое  им до меня  дело?  думал он,  одеваясь,
чтобы ехать к Марье Дмитриевне.  Поскорее  бы приехал князь Андрей и женился
бы на ней!" думал Пьер дорогой к Ахросимовой.
     На Тверском бульваре кто-то окликнул его.
     --  Пьер! Давно приехал? -- прокричал ему знакомый голос.  Пьер  поднял
голову. В парных санях, на двух серых рысаках, закидывающих снегом головашки
саней, промелькнул Анатоль с своим  всегдашним товарищем  Макариным. Анатоль
сидел прямо, в классической позе военных щеголей, закутав  низ лица бобровым
воротником  и немного пригнув голову. Лицо его было румяно  и свежо, шляпа с
белым  плюмажем  была  надета  на  бок,  открывая  завитые,  напомаженные  и
осыпанные мелким снегом волосы.
     "И  право, вот настоящий  мудрец! подумал Пьер,  ничего не видит дальше
настоящей минуты удовольствия, ничто не тревожит его, и оттого всегда весел,
доволен  и  спокоен.  Что бы я дал,  чтобы  быть таким как он!"  с  завистью
подумал Пьер.
     В передней Ахросимовой  лакей, снимая с  Пьера  его  шубу,  сказал, что
Марья Дмитриевна просят к себе в спальню.
     Отворив  дверь  в залу, Пьер увидал  Наташу,  сидевшую  у окна с худым,
бледным и злым  лицом. Она оглянулась  на  него, нахмурилась  и с выражением
холодного достоинства вышла из комнаты.
     -- Что случилось? -- спросил Пьер, входя к Марье Дмитриевне.
     -- Хорошие дела, -- отвечала Марья Дмитриевна: --  пятьдесят восемь лет
прожила на свете, такого сраму не  видала. --  И взяв с Пьера  честное слово
молчать обо всем, что он узнает,  Марья Дмитриевна сообщила ему, что  Наташа
отказала своему жениху  без ведома  родителей, что причиной этого отказа был
Анатоль Курагин,  с которым  сводила ее жена  Пьера, и с которым  она хотела
бежать в отсутствие своего отца, с тем, чтобы тайно обвенчаться.
     Пьер приподняв плечи и  разинув  рот слушал то, что  говорила ему Марья
Дмитриевна, не веря  своим ушам. Невесте князя Андрея,  так  сильно любимой,
этой прежде милой Наташе  Ростовой, променять Болконского на дурака Анатоля,
уже женатого  (Пьер знал тайну его женитьбы), и так влюбиться в него,  чтобы
согласиться бежать  с  ним!  --  Этого  Пьер  не мог понять  и не  мог  себе
представить.
     Милое  впечатление  Наташи,  которую  он  знал   с  детства,  не  могло
соединиться  в  его душе с  новым представлением о  ее  низости, глупости  и
жестокости. Он вспомнил о своей  жене. "Все они одни и те же", сказал он сам
себе,  думая,  что не ему одному достался  печальный  удел  быть связанным с
гадкой женщиной. Но ему все-таки до слез жалко было князя Андрея, жалко было
его гордости. И чем больше он жалел своего друга, тем с большим презрением и
даже  отвращением  думал  об  этой  Наташе,  с  таким  выражением  холодного
достоинства сейчас прошедшей мимо него по зале. Он  не знал, что душа Наташи
была преисполнена  отчаяния, стыда, унижения, и  что она не  виновата была в
том, что лицо ее нечаянно выражало спокойное достоинство и строгость.
     -- Да как обвенчаться! -- проговорил Пьер на слова Марьи Дмитриевны. --
Он не мог обвенчаться: он женат.
     -- Час  от часу  не легче, --  проговорила Марья Дмитриевна.  --  Хорош
мальчик! То-то мерзавец! А она ждет, второй день ждет. По крайней мере ждать
перестанет, надо сказать ей.
     Узнав  от Пьера подробности женитьбы  Анатоля, излив  свой гнев на него
ругательными словами, Марья Дмитриевна сообщила ему то, для чего она вызвала
его. Марья Дмитриевна боялась, чтобы граф или Болконский, который мог всякую
минуту приехать,  узнав дело, которое она  намерена была  скрыть  от них, не
вызвали на дуэль Курагина,  и потому просила его приказать  от  ее имени его
шурину уехать  из Москвы и не сметь показываться ей на глаза. Пьер обещал ей
исполнить ее  желание, только  теперь  поняв опасность, которая  угрожала  и
старому графу, и Николаю,  и князю  Андрею. Кратко и точно  изложив ему свои
требования, она  выпустила его  в  гостиную.  -- Смотри же,  граф ничего  не
знает. Ты  делай, как будто ничего не  знаешь, -- сказала  она ему.  --  А я
пойду сказать  ей, что ждать нечего! Да оставайся обедать,  коли хочешь,  --
крикнула Марья Дмитриевна Пьеру.
     Пьер встретил  старого графа.  Он  был смущен  и расстроен. В это  утро
Наташа сказала ему, что она отказала Болконскому.
     --  Беда, беда, mon cher, -- говорил он Пьеру, -- беда с  этими девками
без матери; уж  я так тужу, что приехал.  Я с вами откровенен буду. Слышали,
отказала жениху,  ни у  кого не спросивши ничего.  Оно, положим,  я  никогда
этому  браку очень  не радовался.  Положим,  он хороший  человек, но что  ж,
против  воли  отца счастья бы не было, и Наташа без женихов не останется. Да
все-таки долго уже  так продолжалось, да и как же это  без отца, без матери,
такой шаг! А теперь больна, и Бог знает, что!  Плохо, граф, плохо с дочерьми
без  матери...  --  Пьер видел,  что  граф  был  очень  расстроен,  старался
перевести разговор  на другой  предмет,  но  граф опять возвращался к своему
горю.
     Соня с встревоженным лицом вошла в гостиную.
     --  Наташа  не совсем  здорова; она  в  своей комнате  и  желала бы вас
видеть. Марья Дмитриевна у нее и просит вас тоже.
     -- Да ведь  вы  очень  дружны с Болконским, верно  что-нибудь  передать
хочет, --  сказал граф. -- Ах, Боже мой, Боже мой! Как все хорошо было! -- И
взявшись за редкие виски седых волос, граф вышел из комнаты.
     Марья Дмитриевна объявила Наташе  о том,  что Анатоль был женат. Наташа
не  хотела  верить ей и  требовала подтверждения этого от самого Пьера. Соня
сообщила это Пьеру в то время, как она через коридор провожала его в комнату
Наташи.
     Наташа, бледная, строгая сидела подле Марьи Дмитриевны и от самой двери
встретила  Пьера  лихорадочно-блестящим,  вопросительным  взглядом.  Она  не
улыбнулась,  не кивнула  ему головой, она только упорно смотрела  на него, и
взгляд  ее спрашивал его только  про то: друг ли он или такой же враг, как и
все другие, по отношению к Анатолю. Сам по себе Пьер очевидно не существовал
для нее.
     -- Он  все  знает,  -- сказала Марья Дмитриевна, указывая  на  Пьера  и
обращаясь к Наташе. -- Он пускай тебе скажет, правду ли я говорила.
     Наташа,  как подстреленный, загнанный зверь смотрит  на  приближающихся
собак и охотников, смотрела то на того, то на другого.
     -- Наталья Ильинична, -- начал Пьер,  опустив глаза и испытывая чувство
жалости к ней и отвращения к  той операции, которую он должен был делать, --
правда это или не правда, это для вас должно быть все равно, потому что...
     -- Так это не правда, что он женат!
     -- Нет, это правда.
     -- Он женат был и давно? -- спросила она, -- честное слово?
     Пьер дал ей честное слово. -- Он здесь еще? -- спросила она быстро.
     -- Да, я его сейчас видел.
     Она  очевидно  была  не в  силах говорить и  делала руками знаки, чтобы
оставили ее.

XX.

     Пьер  не  остался  обедать, а тотчас  же  вышел из комнаты и уехал.  Он
поехал отыскивать по городу Анатоля Курагина, при мысли о котором теперь вся
кровь  у  него  приливала к сердцу  и он  испытывал  затруднение  переводить
дыхание. На горах, у цыган, у Comoneno -- его не было. Пьер поехал в клуб.
     В  клубе  все  шло  своим  обыкновенным  порядком:  гости,  съехавшиеся
обедать,  сидели  группами и здоровались  с Пьером и  говорили  о  городских
новостях. Лакей, поздоровавшись с ним,  доложил ему,  зная его знакомство  и
привычки, что  место ему  оставлено в  маленькой столовой, что  князь Михаил
Захарыч  в библиотеке, а  Павел Тимофеич не  приезжали еще. Один из знакомых
Пьера между  разговором о погоде спросил  у него,  слышал ли  он о похищении
Курагиным  Ростовой, про  которое говорят  в  городе, правда  ли  это? Пьер,
засмеявшись, сказал, что это вздор, потому что он сейчас только от Ростовых.
Он  спрашивал  у  всех  про Анатоля;  ему сказал  один, что не приезжал еще,
другой, что  он  будет обедать нынче.  Пьеру  странно было  смотреть на  эту
спокойную, равнодушную  толпу людей, не знавшую того, что делалось у него  в
душе. Он прошелся  по зале,  дождался пока  все  съехались, и  не дождавшись
Анатоля, не стал обедать и поехал домой.
     Анатоль, которого он искал, в этот день обедал у Долохова и совещался с
ним о том, как поправить испорченное дело. Ему казалось необходимо увидаться
с Ростовой. Вечером он поехал к сестре, чтобы переговорить с ней о средствах
устроить это свидание.  Когда  Пьер,  тщетно объездив  всю Москву,  вернулся
домой,  камердинер  доложил  ему,  что  князь  Анатоль Васильич  у  графини.
Гостиная графини была полна гостей.
     Пьер  не здороваясь  с женою, которую  он не видал после  приезда  (она
больше чем когда-нибудь ненавистна была ему в эту минуту), вошел в  гостиную
и увидав Анатоля подошел к нему.
     -- Ah,  Pierre, --  сказала графиня, подходя к мужу.  -- Ты не знаешь в
каком положении наш Анатоль... -- Она остановилась, увидав в опущенной низко
голове  мужа, в его  блестящих глазах, в его решительной походке то страшное
выражение бешенства и силы, которое она знала и испытала на себе после дуэли
с Долоховым.
     --  Где вы  --  там  разврат,  зло,  -- сказал Пьер  жене.  -- Анатоль,
пойдемте, мне надо поговорить с вами, -- сказал он по-французски.
     Анатоль оглянулся  на  сестру и  покорно  встал, готовый  следовать  за
Пьером.
     Пьер, взяв его за руку, дернул к себе и пошел из комнаты.
     --  Si  vous  vous  permettez  dans mon salon, [37] -- шопотом
проговорила Элен; но Пьер, не отвечая ей вышел из комнаты.
     Анатоль шел за ним обычной, молодцоватой  походкой. Но на лице его было
заметно беспокойство.
     Войдя  в  свой кабинет, Пьер затворил  дверь и обратился к  Анатолю, не
глядя на него.
     -- Вы обещали графине Ростовой жениться на ней и хотели увезти ее?
     --  Мой  милый,  --  отвечал  Анатоль  по-французски  (как и  шел  весь
разговор),  я не считаю себя обязанным отвечать на допросы, делаемые в таком
тоне.
     Лицо Пьера,  и прежде  бледное, исказилось бешенством. Он схватил своей
большой рукой Анатоля за воротник мундира и стал трясти из стороны в сторону
до тех пор, пока лицо Анатоля не приняло достаточное выражение испуга.
     -- Когда я говорю, что мне надо говорить с вами... -- повторял Пьер.
     --  Ну что,  это глупо.  А? --  сказал  Анатоль,  ощупывая оторванную с
сукном пуговицу воротника.
     -- Вы  негодяй  и  мерзавец,  и  не  знаю,  что  меня  воздерживает  от
удовольствия разможжить вам голову вот этим,  -- говорил  Пьер, -- выражаясь
так  искусственно  потому,  что  он  говорил  по-французски. Он  взял в руку
тяжелое пресспапье и угрожающе поднял и тотчас же  торопливо положил  его на
место.
     -- Обещали вы ей жениться?
     -- Я, я, я не думал; впрочем я никогда не обещался, потому что...
     Пьер перебил  его.  --  Есть у вас  письма ее?  Есть у  вас  письма? --
повторял Пьер, подвигаясь к Анатолю.
     Анатоль  взглянул на  него  и тотчас же, засунув руку в карман,  достал
бумажник.
     Пьер взял  подаваемое ему письмо и  оттолкнув стоявший на  дороге  стол
повалился на диван.
     -- Je  ne serai pas violent, ne  craignez rien, [38] -- сказал
Пьер, отвечая на испуганный жест Анатоля. -- Письма -- раз, --  сказал Пьер,
как  будто  повторяя урок для  самого себя. --  Второе,  --  после минутного
молчания продолжал он, опять вставая  и начиная  ходить, -- вы завтра должны
уехать из Москвы.
     -- Но как же я могу...
     -- Третье, -- не  слушая его, продолжал Пьер, -- вы никогда ни слова не
должны говорить о том,  что было между вами и графиней.  Этого, я знаю, я не
могу запретить вам, но  ежели в вас есть искра совести... -- Пьер  несколько
раз молча прошел по комнате. Анатоль сидел у стола и нахмурившись кусал себе
губы.
     -- Вы не можете не  понять наконец, что кроме вашего удовольствия  есть
счастье, спокойствие других людей, что вы губите  целую  жизнь  из того, что
вам хочется веселиться. Забавляйтесь с женщинами подобными моей супруге -- с
этими вы в  своем  праве,  они знают,  чего вы хотите  от них. Они вооружены
против  вас тем  же опытом  разврата; но обещать девушке жениться на  ней...
обмануть, украсть...  Как вы не понимаете, что это так же подло, как прибить
старика или ребенка!...
     Пьер замолчал  и взглянул на Анатоля уже не гневным, но  вопросительным
взглядом.
     -- Этого я не знаю.  А? -- сказал Анатоль, ободряясь по  мере того, как
Пьер преодолевал свой гнев. -- Этого я  не знаю и знать  не хочу,  -- сказал
он, не глядя на Пьера и с легким дрожанием нижней челюсти, -- но вы  сказали
мне  такие слова: подло и тому  подобное, которые я comme un homme d'honneur
[39] никому не позволю.
     Пьер с удивлением посмотрел на  него, не в  силах понять, чего ему было
нужно.
     -- Хотя это  и было  с глазу на глаз, -- продолжал Анатоль, -- но  я не
могу...
     -- Что ж, вам нужно удовлетворение? -- насмешливо сказал Пьер.
     --  По  крайней мере  вы  можете взять  назад свои слова.  А? Ежели  вы
хотите, чтоб я исполнил ваши желанья. А?
     -- Беру, беру назад, -- проговорил Пьер и прошу вас извинить меня. Пьер
взглянул невольно  на оторванную пуговицу. -- И  денег, ежели  вам  нужно на
дорогу. -- Анатоль улыбнулся.
     Это выражение робкой и подлой улыбки, знакомой  ему по  жене,  взорвало
Пьера.
     -- О, подлая, бессердечная порода! -- проговорил он и вышел из комнаты.
     На другой день Анатоль уехал в Петербург.


XXI.

     Пьер поехал к Марье Дмитриевне, чтобы сообщить об исполнении ее желанья
-- об изгнании Курагина из Москвы.  Весь дом был в страхе и волнении. Наташа
была  очень больна, и, как  Марья Дмитриевна под секретом сказала ему, она в
ту же ночь, как ей было объявлено, что Анатоль  женат,  отравилась мышьяком,
который она тихонько достала. Проглотив его немного, она так испугалась, что
разбудила Соню и объявила ей  то,  что она  сделала.  Во-время  были приняты
нужные меры против яда, и теперь она была вне  опасности; но все-таки  слаба
так, что нельзя было думать везти ее в деревню  и послано было  за графиней.
Пьер видел растерянного графа и заплаканную Соню, но не мог видеть Наташи.
     Пьер в  этот день  обедал в клубе и со всех  сторон слышал  разговоры о
попытке похищения Ростовой и  с упорством  опровергал эти  разговоры, уверяя
всех,  что  больше  ничего  не было,  как  только то, что его  шурин  сделал
предложение Ростовой и получил отказ. Пьеру казалось, что на его обязанности
лежит скрыть все дело и восстановить репутацию Ростовой.
     Он  со страхом ожидал возвращения  князя  Андрея и каждый день  заезжал
наведываться о нем к старому князю.
     Князь Николай Андреич знал через m-lle Bourienne все слухи, ходившие по
городу, и  прочел ту  записку к княжне Марье,  в  которой  Наташа отказывала
своему  жениху.  Он казался  веселее обыкновенного  и с  большим нетерпением
ожидал сына.
     Чрез несколько дней  после отъезда  Анатоля,  Пьер  получил записку  от
князя Андрея,  извещавшего его о своем приезде и просившего Пьера  заехать к
нему.
     Князь  Андрей,  приехав в  Москву, в  первую  же минуту  своего приезда
получил от  отца  записку  Наташи  к  княжне Марье, в которой она отказывала
жениху  (записку  эту  похитила  у  княжны  Марьи  и  передала  князю  m-lle
Вourienne) и услышал от отца с прибавлениями рассказы о похищении Наташи.
     Князь Андрей приехал вечером накануне.  Пьер приехал  к  нему на другое
утро.  Пьер  ожидал найти князя Андрея  почти в  том же положении, в котором
была и Наташа, и  потому он был удивлен, когда, войдя в гостиную, услыхал из
кабинета громкий голос князя Андрея, оживленно говорившего что-то о какой-то
петербургской интриге. Старый князь и другой чей-то голос изредка перебивали
его.  Княжна  Марья вышла навстречу к Пьеру. Она вздохнула, указывая глазами
на дверь, где был князь Андрей, видимо желая выразить свое сочувствие к  его
горю; но  Пьер видел по  лицу княжны  Марьи, что  она была  рада и тому, что
случилось, и тому, как ее брат принял известие об измене невесты.
     -- Он сказал, что ожидал этого, -- сказала она. -- Я знаю, что гордость
его  не позволит  ему выразить своего  чувства, но все-таки  лучше,  гораздо
лучше он перенес это, чем я ожидала. Видно, так должно было быть...
     -- Но неужели совершенно все кончено? -- сказал Пьер.
     Княжна Марья с удивлением посмотрела на него. Она не понимала даже, как
можно  было  об этом спрашивать. Пьер вошел в  кабинет. Князь Андрей, весьма
изменившийся, очевидно поздоровевший, но с новой,  поперечной морщиной между
бровей,  в штатском  платье, стоял против  отца и князя Мещерского и  горячо
спорил,  делая  энергические  жесты.  Речь  шла  о  Сперанском,  известие  о
внезапной ссылке и мнимой измене которого только что дошло до Москвы.
     -- Теперь судят и обвиняют его (Сперанского) все те, которые месяц тому
назад  восхищались им,  -- говорил  князь Андрей,  -- и  те,  которые  не  в
состоянии были понимать его целей. Судить человека в немилости очень легко и
взваливать  на  него все ошибки другого; а  я  скажу, что  ежели  что-нибудь
сделано хорошего  в нынешнее царствованье,  то все хорошее сделано  им -- им
одним.  --  Он  остановился, увидав Пьера.  Лицо  его дрогнуло и  тотчас  же
приняло  злое  выражение.  --  И  потомство  отдаст  ему  справедливость, --
договорил он, и тотчас же обратился к Пьеру.
     --  Ну  ты как?  Все  толстеешь,  --  говорил  он оживленно,  но  вновь
появившаяся морщина  еще глубже вырезалась на его  лбу. -- Да, я  здоров, --
отвечал он на вопрос Пьера и усмехнулся. Пьеру  ясно было,  что  усмешка его
говорила: "здоров, но здоровье мое никому не нужно". Сказав несколько слов с
Пьером  об ужасной  дороге  от  границ Польши,  о  том, как  он  встретил  в
Швейцарии  людей,  знавших   Пьера,  и  о   господине  Десале,  которого  он
воспитателем для сына привез из-за границы, князь Андрей опять с горячностью
вмешался в разговор о Сперанском, продолжавшийся между двумя стариками.
     -- Ежели бы была измена и были бы доказательства его тайных сношений  с
Наполеоном,  то их  всенародно  объявили бы -- с горячностью  и поспешностью
говорил  он.  --  Я  лично  не  люблю и  не  любил Сперанского,  но я  люблю
справедливость. -- Пьер  узнавал теперь в своем друге  слишком знакомую  ему
потребность  волноваться  и спорить о деле для  себя чуждом только для того,
чтобы заглушить слишком тяжелые задушевные мысли.
     Когда князь  Мещерский  уехал,  князь  Андрей  взял под  руку  Пьера  и
пригласил  его  в комнату, которая  была отведена для  него.  В комнате была
разбита кровать, лежали раскрытые чемоданы и сундуки. Князь Андрей подошел к
одному из  них и достал шкатулку.  Из шкатулки он достал связку в бумаге. Он
все делал молча и  очень быстро. Он приподнялся, прокашлялся. Лицо его  было
нахмурено и губы поджаты.
     --  Прости меня, ежели  я тебя  утруждаю... --  Пьер  понял, что  князь
Андрей хотел  говорить о Наташе,  и  широкое лицо  его выразило  сожаление и
сочувствие. Это выражение лица Пьера рассердило князя Андрея; он решительно,
звонко и неприятно продолжал: --  Я получил отказ от графини Ростовой,  и до
меня дошли слухи об искании ее руки твоим шурином, или тому подобное. Правда
ли это?
     -- И правда и не правда, -- начал Пьер; но князь Андрей перебил его.
     -- Вот  ее письма  и портрет, -- сказал он. Он взял  связку со стола  и
передал Пьеру.
     -- Отдай это графине... ежели ты увидишь ее.
     -- Она очень больна, -- сказал Пьер.
     -- Так она здесь еще? -- сказал князь  Андрей. -- А  князь  Курагин? --
спросил он быстро.
     -- Он давно уехал. Она была при смерти...
     -- Очень сожалею  об ее болезни, -- сказал князь Андрей. -- Он холодно,
зло, неприятно, как его отец, усмехнулся.
     -- Но  господин  Курагин, стало быть,  не  удостоил своей  руки графиню
Ростову? -- сказал князь Андрей. Он фыркнул носом несколько раз.
     -- Он не мог жениться, потому что он был женат, -- сказал Пьер.
     Князь Андрей неприятно засмеялся, опять напоминая своего отца.
     -- А где же он теперь находится, ваш шурин, могу ли я узнать? -- сказал
он.
     -- Он уехал в Петер.... впрочем я не знаю, -- сказал Пьер.
     -- Ну да  это все  равно,  -- сказал  князь Андрей.  -- Передай графине
Ростовой, что она  была и  есть совершенно свободна, и что я желаю  ей всего
лучшего.
     Пьер  взял в руки связку бумаг. Князь Андрей, как будто  вспоминая,  не
нужно ли ему  сказать еще что-нибудь  или  ожидая,  не скажет ли чего-нибудь
Пьер, остановившимся взглядом смотрел на него.
     --  Послушайте,  помните вы наш спор  в  Петербурге,  --  сказал  Пьер,
помните о...
     -- Помню, --  поспешно  отвечал князь Андрей, --  я говорил, что падшую
женщину надо простить, но я не говорил, что я могу простить. Я не могу.
     -- Разве можно это сравнивать?... -- сказал  Пьер. Князь Андрей перебил
его. Он резко закричал:
     -- Да, опять  просить  ее руки,  быть великодушным, и тому подобное?...
Да, это очень благородно, но я не способен итти sur  les brisées de monsieur
.[40]  --  Ежели  ты  хочешь  быть  моим другом, не  говори со мною
никогда про эту... про все это. Ну, прощай. Так ты передашь...
     Пьер вышел и пошел к старому князю и княжне Марье.
     Старик  казался оживленнее  обыкновенного.  Княжна Марья была такая же,
как и всегда, но из-за сочувствия к брату, Пьер видел в  ней радость к тому,
что свадьба ее брата расстроилась. Глядя на них, Пьер понял, какое презрение
и злобу они имели все против Ростовых, понял, что нельзя было при них даже и
упоминать имя той, которая могла  на кого  бы  то ни  было  променять  князя
Андрея.
     За обедом  речь  зашла  о  войне,  приближение которой уже  становилось
очевидно. Князь Андрей не умолкая говорил и спорил то с отцом, то с Десалем,
швейцарцем-воспитателем, и казался оживленнее обыкновенного, тем оживлением,
которого нравственную причину так хорошо знал Пьер.


XXII.

     В  этот  же  вечер,  Пьер  поехал  к  Ростовым,  чтобы  исполнить  свое
поручение. Наташа была  в постели, граф был в клубе, и Пьер,  передав письма
Соне,  пошел  к Марье  Дмитриевне, интересовавшейся узнать о  том, как князь
Андрей принял известие. Через десять минут Соня вошла к Марье Дмитриевне.
     --  Наташа непременно хочет видеть графа Петра Кирилловича, --  сказала
она.
     -- Да  как  же,  к ней что  ль его свести?  Там у  вас  не прибрано, --
сказала Марья Дмитриевна.
     -- Нет, она оделась и вышла в гостиную, -- сказала Соня.
     Марья Дмитриевна только пожала плечами.
     --  Когда  это  графиня приедет, измучила  меня совсем. Ты смотри ж, не
говори  ей всего, --  обратилась она к  Пьеру.  -- И  бранить-то ее  духу не
хватает, так жалка, так жалка!
     Наташа,  исхудавшая, с бледным и строгим лицом (совсем не пристыженная,
какою ее ожидал Пьер) стояла по  середине  гостиной.  Когда Пьер показался в
двери,  она  заторопилась, очевидно в нерешительности, подойти ли к нему или
подождать его.
     Пьер поспешно подошел к  ней. Он думал, что она ему, как всегда, подаст
руку; но она, близко подойдя к нему, остановилась, тяжело дыша и безжизненно
опустив руки, совершенно в  той же  позе, в которой она выходила на середину
залы, чтоб петь, но совсем с другим выражением.
     --  Петр Кирилыч, -- начала она быстро говорить -- князь Болконский был
вам  друг,  он и есть  вам  друг,  -- поправилась она  (ей казалось, что все
только было,  и  что  теперь все другое). --  Он  говорил мне  тогда,  чтобы
обратиться к вам...
     Пьер  молча сопел  носом, глядя на  нее.  Он  до сих  пор  в душе своей
упрекал и старался презирать ее; но теперь ему сделалось так жалко ее, что в
душе его не было места упреку.
     --  Он теперь здесь, скажите ему... чтобы  он прост... простил меня. --
Она остановилась и еще чаще стала дышать, но не плакала.
     --  Да...  я  скажу  ему,  -- говорил Пьер, но... --  Он  не знал,  что
сказать.
     Наташа видимо испугалась той мысли, которая могла притти Пьеру.
     -- Нет, я знаю, что все кончено, -- сказала  она  поспешно. -- Нет, это
не может  быть  никогда.  Меня  мучает только  зло, которое  я ему  сделала.
Скажите  только ему, что я прошу  его простить, простить, простить  меня  за
все... -- Она затряслась всем телом и села на стул.
     Еще никогда не испытанное чувство жалости переполнило душу Пьера.
     -- Я скажу ему, я все еще раз скажу ему, -- сказал Пьер; -- но...  я бы
желал знать одно...
     "Что знать?" спросил взгляд Наташи.
     --  Я  бы  желал знать, любили  ли  вы... -- Пьер не  знал как  назвать
Анатоля и покраснел при мысли о нем, -- любили ли вы этого дурного человека?
     -- Не называйте его дурным, -- сказала Наташа. -- Но я ничего -- ничего
не знаю... -- Она опять заплакала.
     И  еще  больше  чувство  жалости,  нежности и  любви охватило Пьера. Он
слышал как под очками его текли слезы и надеялся, что их не заметят.
     -- Не будем больше говорить, мой друг, -- сказал Пьер.
     Так странно  вдруг  для Наташи  показался  этот  его  кроткий,  нежный,
задушевный голос.
     --  Не будем говорить, мой друг, я все скажу ему; но об одном прошу вас
-- считайте меня своим другом, и ежели вам нужна помощь, совет, просто нужно
будет излить свою душу кому-нибудь  -- не теперь, а когда у вас ясно будет в
душе --  вспомните обо мне.  -- Он взял и поцеловал  ее руку. --  Я счастлив
буду, ежели в состоянии буду... -- Пьер смутился.
     -- Не говорите со мной так: я не  стою  этого!  -- вскрикнула  Наташа и
хотела уйти из комнаты, но Пьер удержал  ее за руку. Он знал,  что ему нужно
что-то еще сказать ей. Но когда он сказал это, он удивился сам своим словам.
     -- Перестаньте, перестаньте,  вся жизнь впереди  для вас, -- сказал  он
ей.
     --  Для меня?  Нет!  Для меня все пропало, -- сказала  она со стыдом  и
самоунижением.
     -- Все пропало? --  повторил он. -- Ежели бы я был не я, а красивейший,
умнейший и  лучший человек в  мире, и был бы  свободен, я бы  сию  минуту на
коленях просил руки и любви вашей.
     Наташа в первый раз после многих дней заплакала слезами благодарности и
умиления и взглянув на Пьера вышла из комнаты.
     Пьер  тоже  вслед за  нею  почти выбежал  в  переднюю, удерживая  слезы
умиления и счастья, давившие его горло, не попадая в рукава надел шубу и сел
в сани.
     -- Теперь куда прикажете? -- спросил кучер.
     "Куда?  спросил себя Пьер. Куда же можно ехать  теперь? Неужели  в клуб
или гости?"  Все  люди  казались  так жалки, так  бедны  в  сравнении с  тем
чувством  умиления  и  любви,  которое  он  испытывал;  в  сравнении  с  тем
размягченным, благодарным взглядом,  которым она  последний раз  из-за  слез
взглянула на него.
     -- Домой, -- сказал Пьер, несмотря на десять градусов мороза распахивая
медвежью шубу на своей широкой, радостно-дышавшей груди.
     Было  морозно и ясно. Над грязными,  полутемными  улицами,  над черными
крышами  стояло  темное,  звездное  небо.  Пьер,  только глядя на  небо,  не
чувствовал оскорбительной низости всего  земного  в  сравнении с высотою, на
которой находилась его  душа.  При  въезде  на Арбатскую  площадь,  огромное
пространство звездного темного неба открылось глазам Пьера. Почти в середине
этого  неба  над Пречистенским  бульваром,  окруженная,  обсыпанная  со всех
сторон звездами, но отличаясь от  всех  близостью  к земле, белым светом,  и
длинным, поднятым кверху хвостом, стояла огромная яркая комета 1812-го года,
та  самая комета, которая предвещала,  как  говорили, всякие ужасы  и  конец
света. Но  в  Пьере  светлая  звезда  эта  с  длинным  лучистым  хвостом  не
возбуждала никакого  страшного чувства. Напротив  Пьер  радостно, мокрыми от
слез  глазами,  смотрел  на  эту  светлую  звезду,  которая,  как  будто,  с
невыразимой  быстротой  пролетев неизмеримые пространства  по параболической
линии, вдруг, как вонзившаяся стрела в землю, влепилась тут в одно избранное
ею  место, на черном небе,  и  остановилась, энергично подняв  кверху хвост,
светясь и играя  своим белым светом между  бесчисленными другими, мерцающими
звездами. Пьеру  казалось, что эта звезда вполне отвечала тому,  что было  в
его расцветшей к новой жизни, размягченной и ободренной душе.

     ПЕЧАТНЫЕ ВАРИАНТЫ

     В  основу  текста второго  тома "Войны  и мира"  положен текст  издания
"Сочинений гр. Л. Н. Толстого" 1886 г. Сравнение текста второго тома  в этом
издании с  другими изданиями  привело к заключению, что второй  том  издания
1886 г. в общем является перепечаткой текста первого издания "Войны и  мира"
1868  г. Между тем последней "авторской волей" в отношении  текста "Войны  и
мира следует считать второе издание 1868 г. и третье издание 1873 г. Поэтому
мы сочли необходимым во  второй том, приняв за основу текст издания 1886 г.,
внести большое количество стилистических поправок по второму изданию 1868 г.
и третьему изданию 1873 г., всякий раз оговаривая эти отступления в печатных
вариантах.
     Как и в первом томе, в число вариантов не включались:
     1) различия в форме собственных имен: Nicolas -- Николай -- Николенька;
Андреевич    --   Андреич;   Безухов   --    Безухий,   что    оправдывается
непоследовательным и случайным употреблением их у автора.  Впрочем, мы сочли
нужным отметить попытку в руссифицированном издании 1873 г. заменить Элен --
Еленой, выдержанную на протяжении двух глав (бал у Нарышкиных).
     2)  Очевидные  опечатки  разных  изданий;  но  если  опечатки  касались
основного текста 1886 г., то отмечалось, из каких изданий взята поправка.
     3) Мелкие случаи  грамматических и орфографических разногласий,  в виду
трудности  решить, имеем мы  перед собой авторское или корректорское  чтение
или просто недосмотр.  Таковы случаи: пред -- перед, что ж -- что же, скорей
-- скорее, пожалуста -- пожалуйста, о нем -- об нем.
     4)  Различные  способы передачи  картавости  Денисова,  неодинаковые  в
отдельных  томах;  мы  держались  во  всех  томах  того,  как  передано  это
произношение  в  издании  1886  года,  мирясь  в  отдельных  случаях  с  eго
непоследовательностью.




Примечания

     [(сноска 1)] Он очень мил, но не имеет пола,
     [(сноска 2)] нарушить запрет,
     [(сноска  3)] желчь  и  прилив к мозгу. Успокойтесь, я  завтра
зайду,
     [(сноска  4)] Герцог Ольденбургский переносит свое несчастие с
замечательной силой воли и покорностью судьбе,
     [(сноска 5)] Мой милый, с нашими 500-ми тысячами войска легко,
кажется, выражаться хорошим слогом
     [(сноска 6)] Он очень к ней внимателен.
     [(сноска 7)] надо быть  меланхоличным. И он очень меланхоличен
с m-elle Карагин,
     [(сноска 8)] Право?
     [(сноска 9)] Сельские деревья, ваши темные сучья стряхивают на
меня мрак и меланхолию.
     [(сноска 10)] Смерть  спасительна и смерть спокойна; О! против
страданий нет другого убежища,
     [(сноска 11)]  Есть что-то бесконечно обворожительное в улыбке
меланхолии,
     [(сноска  12)] Это луч света в тени, оттенок  между печалью  и
отчаянием, который указывает на возможность утешения.
     [(сноска 13)] Ядовитая пища слишком чувствительной души,
     Ты, без которой счастье было бы для меня невозможно,
     Нежная меланхолия, о, приди, меня утешить,
     Приди, утиши муки моего мрачного уединения
     И присоедини тайную сладость
     К этим слезам, которых я чувствую течение.
     [(сноска 14)] Она  все так  же  прелестна и меланхолична,  эта
милая Жюли.
     [(сноска  15)] Мой милый,  я знаю  из верных  источников,  что
князь Василий присылает своего сына  в Москву, для  того чтобы женить его на
Жюли.
     [(сноска 16)] Натали, твои волосы,
     [(сноска 17)] [Персианин Долохов,]
     [(сноска 18)] Очень мила!
     [(сноска 19)] Неправда ли, Дюпор восхитителен?
     [(сноска 20)] О, да,
     [(сноска 21)] хорошенькие женщины,
     [(сноска 22)] Вы  будете  самая хорошенькая.  Поезжайте, милая
графиня, и в залог дайте мне этот цветок.
     [(сноска 23)] обожаю девочек:
     [(сноска 24)] девочке,
     [(сноска 25)] О, моя прелестная!
     [(сноска 26)] Очаровательна!
     [(сноска 27)] [из газа цвета металла,]
     [(сноска 28)] Он сходит с ума, но сходит с ума от любви к вам,
моя милая.
     [(сноска 29)] [моя прелесть!]
     [(сноска   30)]  Из  того,  что  вы  любите  кого-нибудь,  моя
прелестная,  никак  не следует  жить монашенкой.  Даже  если  вы невеста,  я
уверена,  что ваш жених предпочел бы, чтобы вы в  его отсутствии выезжали  в
свет, чем погибали со скуки.
     [(сноска 31)] [важная барыня,]
     [(сноска 32)] [Восхитительно, божественно, чудесно!]
     [(сноска 33)] [обворожительна]
     [(сноска 34)] Одно слово, только одно, ради Бога.
     [(сноска 35)] [Дорогая княжна,]
     [(сноска 36)] О! Какая ножка, мой друг, какой взгляд! Богиня!!
     [(сноска 37)] Если вы позволите себе в моей гостиной,
     [(сноска 38)] Не бойтесь, я насилия не употреблю,
     [(сноска 39)] как честный человек
     [(сноска 40)] итти по стопам этого господина


Том 1: Часть 1 | Часть 2 | Часть 3
Том 2: Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5
Том 3: Часть 1 | Часть 2 | Часть 3
Том 4: Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4
Эпилог: Часть 1 | Часть 2

Назад, к списку романов